Каким образом мог пробудиться этот дракон и как он попал сюда, оставалось загадкой. Должно быть, здесь не обошлось без колдовства. Но явился ли он сюда с определенной целью, или его появление было случайным следствием чего-то более важного, подобно появлению Уэлдрейка?
Впрочем, сейчас Эльрику было не до этого. Заученными шажками он приблизился к тому месту на теле дракона, где крыло соединялось с плечом. Там, на загривке рептилии, обычно помещалось седло, но Владыки Драконов порой летали и без него, и альбинос немало гордился этим своим умением. Правда, прошло столько лет, и так многое изменилось с тех пор… так что он едва ли мог доверять воспоминаниям.
Но дракон звал его довольным урчанием, точно мать — сына.
— Шрамоликая, сестра моя, Шрамоликая, твоя кровь течет в наших жилах и наша в твоей, мы едины, мы одно, дракон и всадник, у нас одно стремление, одна мечта. Сестра-дракон, мать-дракон, честь моя, гордость моя… — Слова Древней Речи катились, звенели и щелкали у него на устах, слетая с языка без усилий, без малейших колебаний, почти бессознательно, ибо кровь призывала кровь, и все было так, как должно было быть. Так естественно было вскарабкаться на загривок дракону и запеть древнюю радостную песньповеление, созданную дальними предками мелнибонэйца… В этом было главное искусство его народа, в этом воплотился их благородный, высокий дух — и Эльрик воспевал их величие, не переставая скорбеть о том, как низко пали они с тех пор. Ибо именно самонадеянность его предков и стремление использовать силу лишь для обретения еще большей силы стали истинной причиной их падения.
Гибкая шея дракона вздымается, покачиваясь, точно зачарованная музыкой кобра, он поднимает морду к небесам, раздвоенный язык пробует воздух, слюна с шипением падает, оплавляя землю, довольный вздох вырывается из пасти, он переставляет лапы одну за другой, медленно, покачиваясь и переваливаясь, словно потрепанный штормом корабль, так что Эльрика болтает из стороны в сторону и он лишь с трудом удерживается на могучем загривке, — но вот наконец Шрамоликая замирает и поджимает когти. Еще мгновение он как будто бы колеблется… и вдруг, оттолкнувшись от земли, взмывает в воздух.
Оглушительно хлопают широкие крылья. Хвост хлещет по воздуху, удерживая рептилию в равновесии. Она поднимается все выше, сквозь тучи, к чистому вечернему небу, — и вот уже облака остались далеко внизу, подобные заснеженным холмам и долинам, где находят успокоение после смерти мирные души; и Эльрика не заботит, куда несет его дракон. Он счастлив, он наслаждается полетом, как мальчишка, — и делится с ящером своей радостью, своими эмоциями и ощущениями, ибо такова истинная природа единения между драконами и всадниками. Единение это существовало издревле, уходя корнями в вечность, и было беззаботным и естественным, и лишь много позже его народ научился использовать гигантских рептилий сперва для защиты от врагов, а затем и для нападения. Но им было мало и этого. Мало природных союзников и они стали искать союзников среди высших сил и заключили союз с Хаосом. С его помощью мелнибонэйцы правили миром десять тысяч лет. Жестокость их становилась все утонченнее, и все меньше оставалось в них человеческого.
Когда-то его предки, думает Эльрик, не помышляли о войнах и власти. Они с трепетом относились ко всему живому и лишь благодаря этому смогли приручить драконов. И сейчас, стрелой мчась по небу, он рыдает от нахлынувшего чувства давно утраченной невинности, и на миг в душе его вспыхивает надежда, что, возможно, точно так же однажды к нему вернется все, чего он думал, что лишился навсегда…
Ведь он свободен! Свободен! Легкий, точно пушинка, дракон несет его сквозь вечереющее небо. От него пахнет лавандой. Независимый, гордый и счастливый, он взмывает, ныряет и кружится в небесах, а Эльрик, легко удерживаясь у него на загривке, распевает древние песни своих предков. Легенды гласят, они были кочевниками. И однажды пришли на острова, где их встретила еще более древняя раса. И вожди их народов смешались, дав жизнь владыкам нового Мелнибонэ.
Все выше и выше несется Шрамоликая, все дальше и дальше, туда, где воздух столь разрежен, что едва держит его. Эльрик дрожит от холода и задыхается — и ящер устремляется вниз с огромной скоростью, словно собираясь приземлиться на облаках, а затем ныряет в прореху в тучах, посеребренную луной. За спиной у них грохочет гром и вспыхивает молния, и облака смыкаются, закрывая дорогу назад. Волна ледяного холода накатывает на альбиноса, ему кажется, что кожа его съеживается, а кости становятся такими хрупкими, что вот-вот сломаются, но Эльрик не испытывает страха, потому что не испытывает страха его дракон.
Тучи над головой исчезают. На бархатисто-синем небе желтеет огромная луна, и длинные тени всадника и дракона падают на проносящиеся под ними луга. Вдалеке игольчатые звезды отражаются в полночном море, и лишь сейчас, узнавая места, где они летят, альбинос познает страх.
Дракон принес всадника в страну крушения его грез, его прошлого, любви, его устремлений и надежд.