Большинство ирредентистов, а точнее тех, кто подал заявление на получение итальянского подданства не желали возвращаться в армию. Манера пытался-таки их вербовать, обещая лучшее обращение и скорейшую репатриацию. В самом деле ряд легионеров-ирредентистов смогли уехать домой уже летом 1919 г., а остальные 2200 человек были отправлены в Италию в феврале 1920 г., одновременно с отправкой Экспедиционного корпуса, окончившего операции на Дальнем Востоке[583]
. В конце работы по «моральному возрождению» Манера также вернулся в Италию, предоставив результаты своей миссии в пафосных выражениях. Он писал, что в душах этих «плохих элементов» сохранились — «пусть даже в латентном состоянии» — «великолепные достоинства нашей расы», и это позволило ему вернуть на родину людей, способных в конце концов привнести «в гражданскую жизнь нашей страны чувство дисциплины, привязанность к труду и любовь к новой Родине», составив тем самым «не последний компонент порядка»[584].4. Двадцатилетнее возвращение
Из всех итальянцев, участвовавших в войне, «ирредентисты», оказавшиеся на Дальнем Востоке и полагавшиеся на военных, присланных из Рима, вернулись в свои края последними — весной 1920 г. Пленные королевской армии, находившиеся в лагерях Австро-Венгрии в конце мировой войны, были немедленно освобождены и уже в ноябре 1918 г. заполонили пограничные пункты с Италией. Тем, кто содержался в лагерях Германии и на Балканах, пришлось ждать на несколько месяцев дольше[585]
. Тысячи солдат, носивших австрийский мундир и попавших в вихрь Русской революции, смогли воспользоваться соглашениями между Австро-Венгрией и большевиками после Брест-Литовского мирного договора об обмене пленными, и также вернулись раньше. Другие, до начала Гражданской войны, репатриировались благодаря усилиям Красного Креста. Было также много тех, кто самостоятельно прокладывал себе путь на запад, возвращаясь домой без какого-либо институционального вмешательства. Трудно сказать, сколько италоязычных военных вернулось по суше на запад, используя организованный транспорт или передвигаясь в одиночку и небольшими группами. Однако они были, несомненно, более многочисленны, чем те несколько тысяч, которые вернулись в конце мировой войны благодаря транспорту, предоставленному Итальянской военной миссией. В первые месяцы после перемирия от 4 ноября 1918 г. Италия не играла никакой роли в их репатриации.После отбытия из России бывшие пленные не получили ни продовольственной, ни денежной помощи, поскольку, в отличие от других стран, Италия не выделила никаких государственных средств на их содержание[586]
. Впоследствии правительство договорилось с Международным Красным Крестом о возмещении части расходов на перевозку тех, кого теперь можно было считать итальянцами, поскольку они прибыли с территорий, отошедших к королевству по Сен-Жерменскому договору в сентябре 1919 г.[587] В конце долгого путешествия по Центральной и Восточной Европе они обычно прибывали в Пассау или Штеттин (совр. польский Щецин), где их долгое время не принимали итальянские чиновники, в отличие от бывших пленных австрийцев, которым тут же оказывали помощь[588]. Таким образом, пленные из так называемых «новых провинций» оказались «в унизительном состоянии неполноценности перед остальными», имея «неприятное впечатление, что они как будто отторгнуты своей новой родиной». Только в октябре 1921 г. в Штеттине было создано специальное бюро для сбора пленных из России, как из гуманитарных соображений, так и «из соображений национального достоинства и политической целесообразности»[589].Такое же чувство оставленности испытывали пленные Королевской армии, вернувшиеся из Австрии и Германии и не нашедшие на итальянской границе никакой материальной помощи, только моральное унижение, которому подвергались те, кого открыто считали дезертирами. Все они — «старые» и «новые» итальянцы — были заключены в специальные лагеря, где их подвергали допросам с целью выяснения их позиций, изолируя лиц, считавшихся подозрительными. Пленные итальянской армии, прибывшие на Родину в ноябре 1918 г., покинули лагеря к первой половине января 1919 г.[590]
, в то время как прибывшие позже ирредентисты во многих случаях подверглись более длительному задержанию. Особенно это касалось состоявших прежде на австрийской службе кадровых офицеров и унтер-офицеров, бывших жандармов и, конечно же, «подозреваемых»[591]. Тот факт, что люди прибыли из революционной России, сам по себе был отягчающим обстоятельством, не только для италоговорящих австрийцев.