С одной стороны, продотряды помогали крестьянам в уборке урожая, а с другой стороны, занимались заготовкой хлеба по твердым ценам и реквизировали излишки хлеба у сельских тружеников. 11 января 1919 года декретом Совнаркома торговля хлебом и важнейшими продовольственными продуктами была запрещена. Торговля основными продовольственными и промышленными товарами была запрещена. Городская буржуазия и деревенское кулачество были обложены налогом в 10 миллиардов рублей. В стране была введена всеобщая трудовая повинность.
Эти меры стали составной частью «военного коммунизма». К 1 октября 1919 г. Советское государство национализировало 2522 предприятий обрабатывающей промышленности – больше половины всех действующих предприятий. Распределение продуктов осуществлялось по карточной системе. Разница в оплате квалифицированного и неквалифицированного труда стала незначительной. Заработная плата приобрела натуральный характер: рабочие и служащие получали продовольственный паек, государство бесплатно предоставляло квартиры, коммунальные услуги, транспорт и т. д.
«Военный коммунизм» позволял горожанам выживать, но связанные с ним реквизиции разоряли жителей деревни. К насильственным реквизициям продовольствия, лошадей и другого добра в пользу своих армий прибегали и белые генералы, называя это «самообеспечением». Нередко под ее прикрытием совершался откровенный грабеж сельских жителей. Председатель Терского казачьего круга Губарев решительно выступал против того, чтобы посылать обмундирование на фронт. Говоря о своих казаках, Губарев заявил: «Они десять раз уже переоделись. Возвращается казак с похода нагруженный так, что ни его, ни лошади не видать. А на другой день едет в поход опять в одной рваной черкеске…»
Деникин признавал: «И совсем уже похоронным звоном прозвучала вызвавшая ликование на Дону телеграмма генерала Мамонтова, возвращавшегося из тамбовского рейда: «Посылаю привет. Везем родным и друзьям богатые подарки, донской казне 60 миллионов рублей на украшение церквей – дорогие иконы и церковную утварь».
Сокрушаясь по поводу испытаний, выпавших на долю мирного населения, А. И. Деникин писал: «За гранью, где кончается «военная добыча» и «реквизиция», открывается мрачная бездна морального падения: насилия и грабежа. Они пронеслись по Северному Кавказу, по всему югу, по всему театру гражданской войны, наполняя новыми слезами и кровью чашу страданий народа, путая в его сознании все «цвета» военно-политического спектра и не раз стирая черты, отделяющие образ спасителя от врага».
Разграбление местного населения не могло заменить систему снабжения, обеспечивавшую в годы Первой мировой войны Действующую армию России (при всех указанных выше ее пороках). Помощь стран Антанты была ограничена поставками вооружений. К тому же и эта помощь не была чрезмерной, поскольку западные державы не слишком поддерживали создание «России великой, единой, неделимой». Ограниченность военной помощи иностранных союзников особенно остро ощущали белые солдаты и офицеры из армий, которые, в отличие от колчаковской, не снабжались регулярно за счет разбазаривания золотого запаса России.
Вспоминая Гражданскую войну, подпоручик конной артиллерии, служивший в Добровольческой армии, В. Д. Матасов писал: «Мы были очень бедны, а союзники не очень щедры. Очень скоро они постарались забыть, что Россия для них сделала за 3 года войны… Скудная помощь снаряжением оказывалась только англичанами. Франция же, видимо, совсем не была заинтересована в победе белых сил и позаботилась только о Польше. Позднее, уже в 1920 году… мы увидели польское воинство одетыми с головы до ног во французскую форму…»
Впрочем, и английская помощь не была щедрой. Матасов вспомнил лишь «отличные английские седла с потниками, некоторое количество рейтуз, фуражки и красные шейные платки. Все остальное обмундирование было русское из каких-то интендантских складов и довольно ветхое, вероятно второго срока… Кавалерийские длинные шинели… были… тонкие и изнашивались быстро; мерзнуть в них было делом обычным. На правой стороне спины, у места, где касался затвор неразлучного винчестера, образовывалась со временем дыра как следствие трения затвора о сукно. Кубанские казаки в своих толстых крепких бешметах и бурках такой красоты не имели и при встречах позволяли себе удовольствие зубоскалить, спрашивая, в какой губернии собаки рвут шинели. Не было белья, кроме своего из дому; не было шерстяных чулок или портянок». Молодые юнкера сочиняли песни, в которых звучали слова: «Если б ты, мама, увидела, как я озяб на ветру!».
Матасов писал, что белые шли в сражениях «плохо одетые, не имея ни базы, ни снабжения, ни средств и почти без патронов, которые нужно было добывать с боем у красных… Почти не было ни инструментов, ни медикаментов, ни перевязочных средств… Раненые испытывали невероятные страдания, умирали от заражения крови даже легко раненные».