— Это хорошо, — улыбнулся Факс, быстро забирая деньги у отставного поручика, не успевшего даже протянуть их доктору. — Этого у вас как раз хватит на уплату аванса за лечение и приобретение гальванической машины. За ней я съезжу сам. А пока… Откройте рот!
Отставной прапорщик повиновался. Факс заглянул в темное отверстие, покривился от исходящего оттуда сивушного амбре и многозначительно хмыкнул. Что увидел доктор у него внутри, для отставного прапорщика Сухотина так и осталось загадкой.
— Значит, я отправляюсь к господину механику за гальванической машиной, а вас пока попользует моя… ассистентка. Алевтинушка!
В смотровую вошла красивая крупная женщина с выдающимися как вперед, так и назад формами и острым взглядом. Сложив руки на животе, она чуть насмешливо уставилась на Факса.
— Алевтинушка, — обратился к ней Альберт Карлович, с удовольствием окинув ее взглядом. — Господин Сухотин остается у нас на излечение. Я отлучусь ненадолго, а ты покуда сделай больному теплую ванну для ног и поставь ему пиявиц к височным и почечуйным жилам.
Солдатка Алевтинушка, пользованная год тому назад Альбертом Карловичем на предмет одной из нервических женских хворей, была после взята им из подгородного села Царицино к себе на квартиру с поручением ей всего домашнего распоряжения. Она отправляла у него должность экономки, кухарки, ключницы, кофешенки, келлермейстерины, камердинерши, ассистентки и еще одну, которую, собственно, Альберт Карлович не особо и скрывал, но о коей в обществе говорить вслух было не принято. Посему он со спокойной душой оставил ее пользовать отставного прапорщика, а сам отправился к господину Голдшмиту.
Механик Голдшмит, как и Факс, жил на университетской казенной квартире, так что
Открыл сам Голдшмит.
— Мне нужна гальваническая машина, — с порога заявил Альберт Карлович.
— Проходите, — отошел в сторону механик, пропуская Факса в комнаты. — Всегда рад такому гостю.
Голдшмит на минуту отлучился и вернулся с деревянным ящиком, в которых городские мещанки обычно выращивают помидорную рассаду. Только вместо зеленых кустиков из ящика торчали два металлических прута, уходящие в засыпанные песком и железными опилками хитросплетения разных трубок и скляниц с электролитами.
— Вот, пожалуйста.
— Цена прежняя? — деловито поинтересовался Факс.
— Конечно, — улыбнулся механик.
— Хорошо.
Альберт Карлович достал тридцать пять рублей и протянул Голдшмиту. Механик принял деньги и вернул доктору красненькую. Конечно, Факс мог сразу отдать механику лишь четвертную, однако ему было важно произвести весь обычный ритуал: он отдает Голдшмиту означенные за машину деньги и затем получает от него оговоренные комиссионные. Словом, все честь по чести.
Затем они пили, по русскому обычаю, чай из блюдца, хотя говорили на немецком. Ведь оба они были из герцогства Нассау, только Факс родился в Штольцберге, а Голдшмит — в Брайштадте. А на каком еще языке разговаривать землякам, как не на родном?
— У вас что, снова клиэнт с катаплексией? — спросил механик, когда Факс уже собрался уходить.
— Да, — кивнул Альберт Карлович, принимая из рук Голдшмита машину.
— Что-нибудь серьезное?
— Нет. Просто господин выпил лишнего и сильно отлежал ногу, — ответил Факс и посмотрел в смеющиеся глаза механика.
Когда доктор вошел в смотровую, порозовевший отставной прапорщик лежал на кушетке со спущенными штанами, а на дряблой коже наливались кровью пиявицы. Скосив на вернувшегося доктора глаза и заметив, что тот, отдуваясь, ставит что-то тяжелое на пол, он виновато произнес:
— Вы уж, Альберт Карлович, простите меня за причиненное вам беспокойство.
— Ну что вы, какое беспокойство, — картинно смахивая со лба несуществующий пот, ответил Факс. — Помогать страждущему не только обязанность, но и потребство моей души…
В последующую неделю Альберт Карлович честно отрабатывал свой врачебный гонорар: пускал из шейных жил и отнявшейся ноги кровь, дважды на дню ставил промывательные клизмы из яичного отвара с солью, поил отставного прапорщика яичною же водою с клюквенным соком и прикладывал к пяткам чудодейственное горчичное тесто. И, конечно, подвергал онемевшую ногу воздействию электрических разрядов гальванической машины, от чего нога отставного прапорщика да и он сам вздрагивали и сотрясались.
Через полторы недели больной уже мог самостоятельно передвигаться, а через две к онемевшему члену вернулись функции нормальной здоровой ноги. Радости отставного прапорщика не было предела. Он даже хотел дать доктору не двадцать пять рублей, а тридцать, но потом передумал. Зато оставил доктору гальваническую машину, на которую не мог смотреть без содрогания.