Как вы полагаете, можно мне как-нибудь вечером зайти к вам в гости?
Если хотите, приходите завтра. Они расстроились, скрывать не стану. Но только потому, что очень вас любят. И любят по-прежнему.
Ваша семья много для меня значит, Маршалл… вы все такие юные, веселые, любящие! У меня никогда не было настоящей семьи. Я росла одна-одинешенька в своей детской. Понимаете, мои сестры, они…
Я замолчала. Странная, нелепая тоска… Но она никуда не делась. Я так с ней и жила.
Считайте меня братом, Черити. Братом, хм-м-м… Если позволите.
Это лучшее, что случилось со мной за последнее время!
Но в то лето я так и не увиделась ни с ним, ни со Шмалями, поскольку уехала с родителями в Дингли-Белл. В конце августа садовник Нэд принес тревожную весть. Владельцы дома вынуждены будут выставить его на продажу. Значит, следующее лето — вдали от Кента, Нэда, Нефертити, от рыбалки? Нет, я не могла этого представить. Папа тоже, судя по всему, огорчился, и я надеялась убедить его выкупить Дингли-Белл. Нэд сказал, что «цена ему две тысячи фунтов», сумма показалась мне приемлемой.
В первых числах сентября папа сообщил, что возвращается в Лондон, чтобы обсудить кое-какие сложные дела с нашим поверенным мистером Талкингорном. Речь шла о деньгах, вложенных в какое-то предприятие по совету мужа Энн. Нам с мамой папа предложил остаться в Дингли-Белл, как обычно, до конца месяца.
Я бы предпочла уехать с вами. Мне… мне скучно.
Вам? Вам может быть скучно?
Но он не стал расспрашивать, заметив, что я покраснела.
По правде говоря, мне надо было вернуться в Лондон из-за Глэдис Гордон. Ей исполнилось девятнадцать. Далеко не красотка, зато с роскошной шевелюрой и задорным взглядом. Ленивая, лукавая, жуликоватая, говорила нескладно и совершенно не умела себя вести. Зато любила животных, позировала для моих портретов и разносила мои письма. Какая ни есть, она меня устраивала. К несчастью, она устраивала еще торговцев каштанами и чистильщиков обуви. И случилось то, что должно было случиться. Заливаясь слезами, Глэдис призналась в содеянном. Произошло это в последних числах августа. Глэдис прекрасно понимала, что, когда мои родители узнают, ее выгонят на улицу. Когда же я спросила, не собирается ли тот, кто навлек на нее беду, жениться, она даже не смогла назвать его имени.
Я не из тех, на ком женятся. Я из тех, кто в реку бросается.
Тут я подумала о Табите. Несчастная Глэдис затягивала пояс точно так, как когда-то Табита, в надежде, что никто ни о чем не догадается. Я не знала, чем ей помочь. На ум приходил давно прочитанный леденящий кровь французский роман из библиотеки семьи Бертрам о том, как юная леди-аристократка скрывала свое положение, а потом бросила дитя на паперти. Это был единственный источник, откуда я могла почерпнуть сведения о том, как вести себя в подобной ситуации. Но я понимала, что одна не справлюсь, мне понадобится помощь, а ее легче найти в Лондоне, чем в деревне графства Кент. Однако, подойдя к «Мечтам о розах», я узнала от соседей, что Шмали уехали на несколько дней на море в Брайтон. Маршалл Кинг уехал в Бат. Оставался последний адрес, но туда идти не хотелось.
Днем я велела Глэдис поджидать мистера Эшли у театра Сент-Джеймс. Я понятия не имела, где он живет, но знала, что каждый вечер он играет Сесила Грэхема. Глэдис вернулась вечером, и я сразу отправила ее в гостиную: мама уже несколько раз ее звала. Глэдис удалось сочинить что-то о своем долгом отсутствии, ее отчитали, а потом ей пришлось прислуживать за ужином. Она выглядела белее собственного фартука, и я боялась, что ей станет дурно. Когда наконец Глэдис смогла подняться на четвертый этаж, она взглянула на меня так жалобно, как смотрят животные, чуя неминуемую смерть.
Ну что, нашли его?
Не нашла, мисс. Зато узнала, где он бывает. В «Святом Георгии с Драконом».
Это трактир?
Да, мисс, неподалеку от театра. Девчонка, вроде актриса, сказала: «Если хотите его увидеть, он там днями напролет ошивается».