– Но Перес обещал, что не войдет в правительство.
– Да, помню. Но это же Перес!
Конечно, я оказался прав. Партия «Авода» вползла в правительство на брюхе, уступив ортодоксам все, что я отказался им дать. Я стал лидером оппозиции. Это была странная оппозиция, конфликтующая и разобщенная, единая лишь в одном – нежелании отставки правительства. Среди моих коллег по партии «Шинуй» первое время шел спор, надо ли нам голосовать против бюджета, из-за которого мы вышли из правительства. Я решил, что мы не будем делать этого, и навязал свое мнение остальным.
– Я не готов отвечать за провал разъединения, – сказал я. – Пусть Шарон сам закончит все это, потом у нас будет предостаточно возможностей подвинуть его.
За несколько месяцев до того, в разгар кризиса, я отправил письмо Андреасу Людвигу, менеджеру отеля «Маранья» в Швейцарии, в котором мы обычно проводили отпуск. «Дорогой господин Людвиг, – писал я, – как вам, конечно, известно, сейчас в Израиле серьезный правительственный кризис, поэтому я не могу уехать из страны. К сожалению, вынужден отказаться от забронированного номера».
Ситуация изменилась – теперь я мог компенсировать Шуле потерянный отпуск, и мы отправились в край голубых озер и заснеженных гор. Когда мы приехали туда, конечно, выяснилось, что господин Людвиг, разумеется, не имел ни малейшего представления, о каком правительственном кризисе я писал, и о том, чем он завершился. Это было хорошим напоминанием о том, что события, которые кажутся нам чрезвычайно важными, ничего не значат для нормальных людей в нормальных странах, где «важное» – это когда какао подано слишком рано и успело остыть.
Вернувшись, мы обнаружили, что страна разделена на два лагеря, а улицы бурлят и бушуют. Поселенцы выходили на демонстрации в рекордных количествах. Сто тридцать тысяч человек выстроились в «живую цепь», сто пятьдесят тысяч участвовали в молитве протеста в начале месяца швата, двести тысяч пришли на демонстрацию на площади Рабина. Большинство шествий прошли без насилия, но были и более жесткие акции протеста – например, когда члены движения «Это наша страна» перекрывали дороги и призывали к гражданскому неповиновению, или когда несколько известных раввинов призывали солдат не подчиняться приказу о ликвидации поселений.
Как и все, я наблюдал за происходящим со страхом и печалью. Поселенцы, которых я любил и уважал, казалось, сошли с ума, снова напомнив мне, что диалог с Богом невозможен. Сквозь поток эмоций и переживаний проступала важная истина: государство не имеет права сдаваться. Премьер-министр инициировал, правительство утвердило, Кнессет принял закон, Высший суд справедливости вынес решение. Когда против всего этого восстают люди, охмуренные изменнической верой, подстрекаемые мессиански настроенными раввинами, и бросают вызов законной власти, государство оказывается вынуждено, как пробудившийся джинн, пустить в ход свои длинные руки – полицию и армию, – чтобы восстановить закон и порядок.
Мы видели подобные сцены десятки лет назад в южных штатах США, когда местные власти, при поддержке разгоряченной толпы, протестовали против совместного обучения чернокожих и белых детей. Южане утверждали, что либералы, сидящие в Вашингтоне – в Белом доме, Конгрессе, Верховном суде, – пытаются навязать им порядки, противоречащие их вере, традициям, укладу жизни, их демократическому праву помешать чернокожим добиться своего. Президент Эйзенхауэр тогда отправил туда армию, которая вынудила протестующих соблюдать закон. С тех пор белые и черные дети учатся вместе.
Когда не остается выбора, государство применяет силу. Огромный размер мобилизованных ресурсов позволил ему действовать сдержанно. Несмотря на угрозы, демонстрации и протесты, повседневная жизнь в Израиле не была подорвана. Не случилось ни переворота, ни прихода Мессии, ни апокалипсиса. Общество выдержало испытание. Мы можем с удовлетворением отметить, что в час кризиса страна продолжает функционировать. Демократия устояла перед возбужденной, решительной, уверенной в себе, хорошо организованной и щедро финансируемой толпой. Власть закона победила.
Разъединение началось в понедельник, 15 августа 2005 года. Два дня спустя Шарон пригласил меня встретиться в ним в его офисе в Иерусалиме.
Хорошо известно, что, когда торнадо проходит по какой-то местности и воронка вихря засасывает все попавшиеся на пути дома, деревья и автомобили, в самом центре торнадо, который называют «глазом бури», царит тишина. Что-то в этом роде я ощущал во время встречи с Шароном. Над сектором Газа бушевал смерч, средства массовой информации всего мира сообщали о сражениях поселенцев с выселяющими их отрядами армии и полиции. А мы с Шароном более часа вели неторопливую беседу, в основном о Бен-Гурионе и Моше Даяне. Шарон взял свою автобиографию и показал мне фотографию, на которой Бен-Гурион обращается к Арику, а из-за его спины выглядывает Меир Амит.
– Посмотри, какой взгляд у Амита, как он завидует мне, – сказал Шарон и усмехнулся. В это время солдаты и полицейские врывались в дома поселенцев в Газе.