Петр на мгновение задумался. Со дня на день решится судьба его сына Алексея. После возвращения из Неаполя он поначалу раскаялся, но не во всем. Заговор против Петра открылся позднее. Теперь, собственно, участь его определена. Не жилец он на этом свете…
— Готовь, генерал-адмирал, эскадру и галерный флот. Двинемся в море. Слышно, англичане свою эскадру в Балтику снаряжают.
В дни, когда в Петербурге допрашивали царевича, на Котлинском рейде шаутбенахта Шелтинга хватил апоплексический удар. Петр приехал к нему на корабль, покрутил головой — контр-адмирал лежал в беспамятстве, дни его были сочтены.
Возвратившись на «Ингерманланд», Петр медленно прошелся по шканцам, поднялся на ютовую надстройку, у среза кормы оперся о резные перила. В последние дни на берег его не тянуло.
От пылающего, удаляющегося к горизонту диска солнца по зеркальной поверхности воды тянулись багряные полосы. Корму изредка приподнимала легкая зыбь, на руль то и дело чуть слышно наплескивались случайные, шальные волны.
О чем размышлял флагман русского флота, любуясь красотами вечерней панорамы? О бренности жизни, личной трагедии, заботах о державе, которую наконец-то разглядела Европа на просторах Балтики. Наверное, и о море, таинственно-грозном и непредсказуемом в бурю и обворожительно-притягательном в часы умиротворения и покоя, как сейчас. Редко выпадали в его жизни такие блаженные мгновения.
И думы — залетные журавли —
В его голове чередою,
Как волны морские о борт корабля,
Теснились одна за другою.
Вокруг гомонили белокрылые чайки. Плавными, широкими кругами они парили над кораблями, касались на мгновение морской глади, взмывали вверх и уносились вдаль.
«Дело, так или иначе, идет к миру, — размышлял Петр, — который месяц на Аландах послы обговаривают это со шведами. А что дальше? Флот завоевал викторию, куда направить его паруса? — Вспомнились вдруг походы по Белому морю, свинцово-черная громада океана без конца и края. — Салтыков писал о северном пути в Китай и Японию, проведать-то надо бы, полковник Ельчин прислал карты. Сошлась ли Америка с Азией, как он показывает? А кого послать? Молодь из Морской академии? Подросли, пожалуй…»
Красно-медный диск солнца нехотя коснулся горизонта, пробили четыре склянки…
«К утру на корабле Шелтинга «Марбурх» спустили на одну треть высоты его контр-адмиральский флаг, кормовой и гюйс-сигнал кончины — и за тем, следуя кораблю «Ингерманланду», на всем флоте спустили на треть флаги, гюйсы и вымпелы. Государь тот час же поехал на корабль «Марбурх», простился с телом любимого им, пятнадцать лет служившего у него адмирала и отправился в С.Петербург».
В предпоследний июньский день Петр съехал на берег. Хоронил своего сына Алексея. Угрюмый, молчал всю дорогу и в конце не выдержал, отчаянно выкрикнул:
— Когда б не монахиня-жена, не монахи, не Ки-кин, Алексей не дерзнул бы на такое зло. О, бородачи! Многому корень зла старцы и попы!
Душа переполнилась горечью, потянуло на Кот-лин, надобно Шелтинга проводить…
Похоронили Шелтинга на Котлине, и «поминки были на славу справляемы». В начале июля Апраксин повел эскадру. На Балтике шведы пока перестали нападать, но отвоеванное следовало надежно удерживать.
Авангардом эскадры в кампанию командовал вице-адмирал Петр Михайлов, арьергардом — шаутбе-нахт Меншиков. Эскадра зашла в Ревель, крейсировала у берегов Лифляндии, праздновала Гангутскую викторию на Ревельском рейде, потом ушла в море. Завидя эскадру, одиночные шведские корабли убирались восвояси, но некоторых все же пленили — фрегаты, шнявы.
Как обычно, Балтийский флот вспоминал свою первую морскую викторию над шведами.
У Гангута Петр с Апраксиным перешли на галерный флот генерала Голицына, проверили готовность морской пехоты. Маневрировали в море «для устрашения неприятеля, дабы тем скорее склонить к миру» . Рядом на Аландах шли переговоры… Но корабли эскадры отрабатывали свой хлеб: захватили в море тридцать два шведских торговых судна, шняву о четырнадцати пушках, трехпушечный шхербот. Эскадра шведов на Балтике не показывалась.
В сентябре начались осенние шторма, корабли отдавали якоря на Котлинском рейде, готовились к зиме…