Неимоверные терзания Лесюэра, щедро сдобренные стенаниями, перемежаемыми разгромом собственных апартаментов, прошли после допитых запасов Шато-Марго, а последовавшая за этим получасовая утренняя дрема окончательно вернула ход мыслей в творческое русло.
Принять над собой власть обстоятельств и добровольно отказаться от выстраданной славы мог только идиот, а месье Лесюэр вполне заслуженно считал себя человеком острого и гибкого ума. За прожитые полвека он всегда умудрялся быть в фаворе при всех правителях и общественных потрясениях.
При короле Людовике он занимал должность главного капельмейстера Собора Парижской Богоматери, время от времени включая в репертуар собственные церковные гимны.
Через несколько лет, в дни установления культа Разума, уже слагал гимны, славящие неведомое, хотя и весьма кровожадное, божество. За эту расторопность, мнящий себя новым мессией Робеспьер, даже сделал его профессором и главным инспектором над всеми неразумными собратьями по музыкальному цеху.
После падения «председателя убийц», когда его бренные останки в прямом смысле были отправлены на упокоение в парижскую клоаку, дела Лесюэра пошли в гору еще стремительней. В это время он буквально фонтанирует операми спасения и гимнами радости, умело сочетая искусство с высокими гонорарами, а популярность среди парижской толпы с покровительством новых властителей.
Когда же на политическом горизонте замаячила фигура Наполеона, карьера композитора логично возвела его в главные капельмейстеры императора. При каждом удобном случае Лесюэр любил галантно замечать, а когда надо, и заострять внимание на том, что сама Судьба вела его: «Из капельмейстеров Собора Парижской Богоматери в капельмейстеры императорского двора Наполеона Бонапарта. Все остальное сопутствующая жизни гения суета сует».
Теперь, когда сама жизнь преподнесла ключи триумфа, он должен от него отказаться только потому, что императора мучила дизурия? Ни в коем случае! Слишком долго Лесюэр ждал подобного шанса, выпадающего раз в тысячу лет, чтобы добровольно от него отвернуться.
«В конце концов, кто такой Наполеон? Еще один великий червь истории, который завелся в забытом яблоке Адама и Евы!» - пусть кощунственно, но в то же время чрезвычайно здраво рассудил Лесюэр. Подобное святотатство настолько показалось ему возвышенным и приятным, что он безоговорочно поддержал ход своих мыслей: «Власть императора вещь проходящая, мое искусство божественно и вечно!»
В этот миг блестящая идея вновь посетила ум композитора, проспавшийся после Шато-Марго.
В его распоряжении был неказистый русский актеришко, выступавший двойником Наполеона, которому Лесюэр намеревался доверить безмолвную роль созерцающего за происходящим на сцене Юпитера. Что если представить его императором, да усадить поодаль в окружении парочки фальшивых офицеров?
«Прекрасная, грандиозная идея с двойником, воистину заслуживающая аплодисментов самого Юпитера! - твердил Лесюэр, восторженно бегая по разгромленной комнате. - Затем, после премьеры, приволочь в покои императора синьора Тарквинио, который своим разогретым сопрано исполнит арию Фортуны и «Benedicite Dominum» Гайдна, подправленную мной и обращенную в честь самого Наполеона. Ах, как было бы чудесно удостоиться не только высочайшей похвалы, но и получить какой-нибудь пустячок в награду! О, музы, взываю к вашему милосердию!»
Не помня себя от радости, композитор все-таки сообразил, что необходимо заранее подготовить два-три варианта хвалебного отзыва о «Новой Трое», чтобы после подсунуть их на подпись разомлевшему императору.
Порывшись в секретере, Лесюэр нашел пару чистых листов бумаги, достал чернильницу с пером и, склонясь над откидной столешницей в три погибели, трясущейся от возбуждения рукой, принялся набрасывать слова одобрения своему новому детищу.
«В Париже вопрос о подмене никому и в голову не придет! Хотел бы посмотреть в глаза тому наглецу-критику, кто посмеет заявить, что на премьере был не император, а ряженый шут гороховый…» - здраво рассудил Лесюэр, при этом несдержанно залился мелким кашляющим смешком. - «У меня будет добрая сотня свидетелей, готовых присягнуть, что Наполеон аплодировал моей опере стоя! Да еще собственноручно подписанная императором записочка… Как говорится, слова улетают, а написанное остается!»
Ситуация с отсутствием на премьере Наполеона не только окончательно прояснялась, но и приобрела неожиданно выгодный и благоприятный для Лесюэра оборот. Более, теперь он страшился, как бы император не передумал и в последний момент не пожелал быть в Успенском Соборе, когда в присутствии его двойника Лесюэр объявит начало блистательной «Новой Трои».
Обрушившийся на Москву ночной снегопад, внезапно прекратился с рассветом. Кое-где снег лежал на кремлевской мостовой нетронутыми белыми островками, но в большинстве превратился в бесформенное грязное месиво, напоминающее разбитые русские дороги.