Наши следующие несколько сеансов были непродуктивны и наполнены праздной болтовней, лишенной всякой эмоциональной глубины.
Никто из нас не заговаривал о том, что произошло между нами. Я могла бы вызвать Марка на прямое обсуждение этого тупика: я знала, что нужно предпринимать, когда чувствуешь сопротивление. Но решила ничего не делать. Я хотела избежать этого разговора, потому что задним умом понимала: он же будет и нашей последней встречей. Молчание нарушил Марк:
– Я испытываю к вам настоящие чувства, – уверенно сказал он. – Дело не в том, что я просто проецирую на вас какую-то фантазию. Поверьте мне! Поэтому у меня есть вопрос, на который я хочу, чтобы вы ответили без всякой психологической интерпретации. Перестаньте быть моим терапевтом и просто будьте собой.
– Какой вопрос?
– Вы тоже
Я хотела сказать «нет». Я хотела солгать, но не желала красть у него правду. Я сама всячески ратовала за искренность, и правда была в том, что я действительно кое-что чувствовала – и не хотела, чтобы он усомнился в своей интуиции.
– Да, но… – Я запнулась. – Это односторонние отношения, Марк. Думаете, вы
– Чушь собачья! Я
Марк полностью меня обезоружил. Он был прав. Я что-то чувствовала. Что это было, я толком не понимала. Может быть, я была польщена. Может быть, он коснулся моего собственного глубинного желания быть
Мои пациенты редко пытались узнать меня. Как правило, они ограничивались лишь расспросами о моей квалификации, чтобы убедиться, что ее хватит, чтобы помочь им. Я чувствовала себя так, будто я –
Я могла скучать, уставать, тревожиться или преисполняться ликующей радости, но мне приходилось жертвовать своими эмоциями ради серьезного внимания, необходимого, чтобы создать для пациентов безопасный контейнер, в котором могли расти и расцветать их слезы, их страхи, их отчаяние. Я тщательно отслеживала малейшую искру эмоций, выражавшихся в языке их тел, внимательно изучая нюансы их лексики, тона, выбора слов, ища под микроскопом их сущность и отражая обратно то, что даже они сами не могли увидеть в себе, – в то время как мое собственное сияние затмевалось их гигантскими тенями.
Я жаждала выйти на солнце, рассказывать свои истории, раскрывать частички себя. Иногда я заговаривала о том, как ехала сегодня утром на работу, о пьесе, которую смотрела накануне, или о книге, которую читала. Но в этих случаях я часто сталкивалась с торопливым поддакиванием – скрытым намеком на то, что психологи не должны тратить оплаченное клиентом время на болтовню о себе.
Терапия – это преимущественно паразитические отношения. Бывали дни, когда я чувствовала себя использованной, обиженной.
Марк же хотел познать
Я не могла взять и «интерпретировать» это, как делала с другими пациентами, поступавшими подобным образом с каждой женщиной, с которой они сталкивались (как, например, Дэвид или Билл). С ними я использовала отрепетированную стратегию отражения назад их способа общения со всеми женщинами. А Марку все это было внове. Он шел на настоящий риск и был честен. Надо было быть сверхосторожной с его чувствами.
– Да, Марк, – наконец проговорила я. – Я тоже испытываю к вам романтические чувства. Но предпринимать какие бы то ни было действия на основе этих чувств я не могу. Это неприемлемо.
– Я думаю, что это просто смешно, – отозвался он. – Где только люди не знакомятся! Терапия стала тем контекстом, в котором встретились мы. Уж не хотите ли вы сказать, что, если бы мы познакомились в каком-то другом месте, все было бы по-другому?
– Иногда у нас возникает контакт с теми, кого мы не можем заполучить.
– Я сверялся с кодексом поведения психологов, – возразил Марк. – Через два года мы могли бы быть вместе.
– Марк, я бы никогда не стала думать о романтических отношениях с вами. Работа с вами имела для меня огромное значение, как вы знаете, но моя роль в вашей жизни заключалась в том, чтобы помогать вам расти. Это лишь временная роль.