Мистеръ Веггъ, какъ человѣкъ себѣ на умѣ, зная, что ужинъ у него еще впереди, настаиваетъ, чтобы хозяинъ прежде кушалъ самъ, разсчитывая такою любезностью расположить его къ сговорчивости или, какъ говорится, подмазать колеса своей телѣги. По мѣрѣ того, какъ скрываются изъ виду тартинки, выступаютъ на видъ черныя полки, подставки и закоулки, и мистеръ Веггъ мало-по-малу получаетъ смутное представленіе о томъ, что прямо противъ него, на наличникѣ камина, сидитъ въ банкѣ индѣйскій ребенокъ съ большой головой, до того подвернутой подъ него, что, кажется, онъ сейчасъ бы перекувырнулся, будь банка чуть-чуть попросторнѣе.
Когда по соображеніямъ мистера Вегга колеса Винаса достаточно подмазались, онъ легонько похлопываетъ ладонь о ладонь какъ бы въ доказательство того, что въ умѣ его нѣтъ задней мысли, и затѣмъ приступаетъ къ своей цѣли вопросомъ:
— А скажите-ка, мистеръ Винасъ, какъ я у васъ поживалъ все это долгое время?
— Очень плохо, — слѣдуетъ неутѣшительный отвѣтъ.
— Какъ? Неужели я все еще у васъ? — спрашиваетъ съ удивленіемъ мистеръ Вегпь.
— Все еще у меня.
Это извѣстіе видимо радуетъ мистера Вегга, но онъ старается скрыть свои чувства и говорить:
— Странно. Чему же вы это приписываете?
— И самъ не знаю, чѣмъ это объяснить, — отвѣчаетъ мистеръ Винасъ (Винасъ — человѣкъ чахлаго вида, съ грустнымъ лицомъ и слабымъ, плаксиво-жалобнымъ голосомъ) — не знаю, чѣмъ объяснить, но только я никакъ не могу вставить васъ ни въ одинъ сборный костякъ, — никакими судьбами. Что я ни дѣлалъ, какъ ни ухитрялся, вы не приходитесь да и только. Всякій, кто хоть сколько-нибудь смыслитъ въ этомъ дѣлѣ, съ перваго же взгляда укажетъ на васъ и непремѣнно скажетъ: «Не пара!»
— Но, чортъ возьми, мистеръ Винасъ! — вскрикиваетъ мистеръ Веггъ съ раздраженіемъ. — Вѣдь не какая же нибудь это особенность во мнѣ. Со сборными костяками это должно часто случаться.
— Съ ребрами, согласенъ, что случается, но съ другими костями никогда! Когда мнѣ приходится готовить сборный костякъ, я заранѣе знаю, что сборными ребрами подъ натуру никакъ не поддѣлаешься, потому что у каждаго человѣка свои собственныя ребра и ужъ къ нимъ ребро другого человѣка ни за что не подойдетъ. Во всемъ же прочемъ сборная работа меня не затрудняетъ. Намедни я отослалъ одного красавца въ художественную школу, — поистинѣ красавца: одна нога англійская, другая бельгійская, а все остальное собрано еще изъ восьми человѣкъ. Толкуйте послѣ этого, что человѣкъ можетъ не годиться для сборнаго костяка. А ужъ вамъ-то слѣдовало бы годиться по всѣмъ правиламъ, мистеръ Веггъ.
Сайлесъ пристально смотритъ на свою единственную ногу, еле видную при слабомъ свѣтѣ камина, и, нахмурившись, думаетъ про себя: «Вся вина тутъ не во мнѣ, а въ другихъ»; затѣмъ нетерпѣливо вопрошаетъ:
— Отчего же это я не гожусь, какъ вы думаете?
— Право, не знаю, отчего. Встаньте-ка на минутку да подержите подсвѣчникъ.
Мистеръ Винасъ достаетъ изъ угла, что возлѣ его стула, кости человѣческой ноги, необыкновенно бѣлыя и превосходно скрѣпленныя по суставамъ. Онъ прикладываетъ ихъ къ ногѣ мистера Вегга и сравниваетъ, между тѣмъ какъ этотъ джентльменъ стоитъ неподвижно съ такимъ видомъ, какъ будто бы съ него снимаютъ мѣрку для ботфортъ.
— Нѣтъ, не могу объяснить, почему, а только что-то не такъ. По моему крайнему разумѣнію, у васъ есть какое-то искривленіе въ этой кости.
Недовѣрчиво посмотрѣвъ на свой собственный членъ и подозрительно на образецъ, съ которымъ его сравниваютъ, мистеръ Веггъ рѣшаетъ дѣло такъ:
— Пари на фунтъ стерлинговъ, что эта нога не англійская.
— Нетрудно выиграть: мы часто прибѣгаемъ къ иностраннымъ костямъ. Нога, точно, не англійская; она принадлежитъ вонъ тому французскому джентльмену.
Сказавъ это, мистеръ Винасъ киваетъ головой на темный уголъ за спиной мистера Вегга. Мистеръ Веггъ съ легкимъ испугомъ оборачивается, ищетъ глазами французскаго джентльмена и наконецъ узнаетъ его въ образѣ искуснѣйшимъ образомъ отдѣланныхъ реберъ, стоящихъ на полкѣ въ углу, какъ какая-нибудь кираса или корсетъ.
— А, сэръ! Въ своемъ отечествѣ вы были, можетъ статься, вполнѣ порядочнымъ человѣкомъ, — произноситъ мистеръ Веггъ такимъ тономъ, какъ будто обращается къ только что представленному ему новому знакомому, — но я надѣюсь, вы не обидитесь, если я скажу, что не родился еще тотъ французъ, съ которымъ я согласился бы хоть въ чемъ-нибудь сравняться.
Въ эту минуту засаленная дверь лавченки отворяется внутрь и вслѣдъ за тѣмъ появляется какой-то мальчикъ, который, выпустивъ дверь и давши ей хлопнуть, заявляетъ:
— Я за чучеломъ канарейки.
— Три шиллинга девять пенсовъ, — кротко отзывается Винасъ. — Деньги принесъ?