Я обхожу вокруг ангела, чтобы мой покаянный вид не бросался ему в глаза, и передо мной возникает его обнаженная спина. Кровотечение прекратилось. Во всем остальном он выглядит полностью здоровым — ни единой ссадины или синяка, за исключением тех мест, где раньше были крылья.
Раны похожи на пару полос сырого мяса, тянущихся вдоль спины там, где нож рассек сухожилия и мышцы. Мне не хочется об этом думать, но, сдается, другой ангел разрубил суставы, отделяя кости от тела. Вероятно, мне следовало зашить раны, но тогда я считала, что калека все равно умрет.
— Может, попробую зашить? — спрашиваю, надеясь на отрицательный ответ.
Я, конечно, девушка крепкая, но сшивать куски плоти — это для меня уже слишком, если не сказать больше.
— Нет, — отвечает он, не поднимая взгляда. — Само заживет.
— Почему до сих пор не зажило? В смысле — все остальные раны ведь исцелились очень быстро?
— Раны от ангельского меча заживают очень долго. Если когда-нибудь соберешься убить ангела, проткни его этим мечом.
— Врешь! Зачем тебе об этом говорить кому ни попадя?
— Просто я тебя не боюсь.
— Может, и стоило бы.
— Мой меч никогда не причинит мне вреда. И мой меч — единственный, которым ты можешь владеть.
Он осторожно выдергивает очередное сломанное перо и кладет на одеяло.
— Как это?
— Чтобы воспользоваться ангельским мечом, нужно разрешение. Без разрешения он будет весить тонну, если попытаешься его поднять.
— Но ты не давал мне никакого разрешения.
— Его дает не ангел, а сам меч. И некоторым мечам не нравится, когда их об этом просят.
— Угу, понятно.
Он проводит ладонью по перьям, нащупывая сломанные. Почему мне не кажется, что он шутит?
— Я не спрашивала никакого разрешения, но без проблем подняла меч.
— Так ведь ты хотела бросить его мне, чтобы я смог защититься. Видимо, он воспринял это как просьбу о разрешении и согласии.
— Он что, прочел мои мысли?
— По крайней мере, твои намерения. Иногда он так поступает.
— Ладно... ясно.
Я предпочитаю промолчать. В свое время наслушалась странного и научилась не спорить с теми, кто это странное говорил, поскольку возражать не имело никакого смысла, а порой бывало просто опасно. По крайней мере, если дело касалось моей мамы. Должна, впрочем, сказать, что Раффи даже более изобретателен, чем она.
— Может, забинтовать тебе спину?
— Зачем?
— Чтобы не попала инфекция, — отвечаю я, роясь в рюкзаке в поисках аптечки.
— Инфекция для меня не проблема.
— Что, не можешь заразиться?
— Да, по идее я невосприимчив к вашим микробам.
Слова «по идее» и «вашим» привлекают мое внимание.
Мы почти ничего не знаем об ангелах, и любая информация может дать нам преимущество. В смысле — когда мы снова организуемся.
И сейчас у меня есть беспрецедентная возможность кое-что о них выведать. Что бы там ни говорили о бандитах, я уверена, что они забирают части тела только у мертвых или умирающих ангелов. Не знаю, что я стала бы делать с информацией об ангелах, но обрести новые познания никогда не вредно.
«Скажи об этом Адаму и Еве». Я не обращаю внимания на предупреждающий голос в своей
голове.
— То есть у тебя иммунитет или что? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал как можно небрежнее.
— Впрочем, насчет забинтовать — мысль неплохая, — отвечает он, отчетливо дав понять, что догадался о моих намерениях. — Пока раны не видны, я вполне могу сойти за человека.
Он выдергивает сломанное перо, неохотно откладывает его в растущую груду.
Я трачу последние бинты. Его кожа напоминает покрытую шелком сталь. Я действую чуть грубее необходимого — так у меня не дрожат руки.
— Постарайся меньше двигаться, чтобы снова кровь не пошла. А то повязка тонковата, быстро пропитается.
— Не проблема, — отвечает он. — Вряд ли будет сложно поменьше двигаться, спасая собственную жизнь.
— Я серьезно. Это последние наши бинты.
— И больше их нигде не найти?
— Все может быть.
Если искать медикаменты, то лучше в домах, поскольку магазины либо разграблены, либо захвачены бандитами.
Мы наполняем водой мою бутылку. У меня почти не было времени набрать припасов в офисе, а то, что есть, — просто всякая малополезная всячина. Я вздыхаю, жалея, что не успела напихать в рюкзак побольше еды. За исключением чашки сухой лапши и горсти шоколадок, которые я берегу для Пейдж, у нас ничего нет. Мы делим лапшу — по две пригоршни на каждого. Когда мы выходим из коттеджа, уже середина утра, и первое место, куда мы заходим, — главный дом.
Я возлагала немалые надежды на полную запасов кухню, но хватает одного взгляда на зияющие пустотой шкафы посреди моря гранита и нержавеющей стали, чтобы понять: нам придется удовлетвориться объедками. Возможно, здесь жили богатые люди, но даже у богатых не хватит денег, чтобы купить еды, когда рушится мир. Либо они съели все, что могли, прежде чем собраться и уйти, либо забрали продукты с собой. Ящик за ящиком, буфет за буфетом — ничего, кроме крошек.
— Это съедобно?