Я вызываю в памяти образ мамы и почти не чувствую боли – только крошечная ее частичка где-то на периферии, словно обугленные края бумаги. Я вижу маму на кухне, как она напевает, смешивая в пиале начинку для фаршированного яйца. Она макает в нее мизинец, чтобы попробовать, а потом зовет меня, чтобы и я попробовала тоже. Кажется, будто мы творим волшебство. Я всегда это чувствовала, когда мы готовили вместе.
Патрисия шепчет:
– А теперь представь, как эта любовь простирается к твоей бабушке, а потом и еще дальше.
– Как прочная нить, – шепчу я.
Я слышу улыбку в ее голосе, когда она отвечает:
– Да.
Я представляю нить, толстую, крепко свитую, от матери к бабушке – а потом она замирает. Я не могу двигаться дальше. Мне преграждает путь…
Стена.
Я понимала, что этот образ был способом выжить. У меня просто не было ни одной причины его разобрать.
А теперь есть.
Теперь я должна это сделать.
Я представляю, как стена рассыпается на части, по кирпичику. Я убираю цепи, металл, сталь. Я обдираю стену, пока за ней не становится виден жесткий тугой узел боли у меня в груди, заключенный в слои пылающей неизбывной ярости – той части меня, которую я называю Бри-После.
А потом я развязываю его.
Одну нить за маму.
Одну нить за папу.
Одну за меня.
Я расплетаю ярость, пока она не начинает течь по венам, как топливо в двигателе. Я позволяю ей стать частью меня, не поглощая целиком. Горячая, испепеляющая боль под кожей, под языком, под ногтями. Я позволяю ей растечься по мне, пока не остается больше никаких «До» и «После».
Я – это она, а она – это я.
– Я вижу нить, – радостно произносит Мария. – Я следую за ней.
Я чувствую тепло в пальцах, словно внутри поднимается океанский прилив, который теперь достигает и Марии.
– Я кого-то слышу, – шепчет Мария. – Это женщина.
Глубоко вдохнув, я сосредотачиваюсь на нити.
– Она могущественна. И ей нужно многое сказать, – напряженно произносит Мария. – Нет, ей нужно многое
– Мария? – Патрисия наклоняется к ней, не разрывая нашей связи. – Мария?
Я тоже окликаю ее по имени, но в этот момент океан обрушивается на меня так быстро, что опаляет запястья и предплечья, сворачивается в горячий вихрь в груди. Я вскрикиваю, но не разжимаю пальцев.
Глухой голос обжигает уши, проникает под закрытые веки. Белые кудри, бронзовая кожа, почти без морщин, глаза как у мамы и у меня. Она криво улыбается.
–
Это странное чувство – когда внутри тебя оказывается совершенно другой человек. Словно я человек-аквариум, и каждый раз, когда я делаю шаг, вода – моя бабушка – плещется у краев, едва не переливаясь через них.
Патрисия берет меня за локоть.
– Бри? Говори с нами.
– Я… – Я несколько раз моргаю, словно в замедленной съемке. – Я в порядке. Только будто пьяная.
– Ой, – отвечаю я, схватившись за бок. – Это так и должно ощущаться?
Мария пожимает плечами.
– Хотела бы я знать. Одержимость случается
– Духи не всегда вселяются в
– Нет. У искусства
Я чувствую, как бабушка хмурится в ответ на ее жест, так что я хмурюсь тоже. От этого всего голова идет кругом.
– Спасибо? Впрочем, я не понимаю. Почему в детстве не обнаружилось, что я
– Возможно, дело в магии крови и в уникальной природе этого заклинания. Тебе нужно поговорить с предком, который знает, в чем дело, и, как сказала твоя мама, нужно отправиться дальше бабушки. – Патрисия задумчиво хмыкает. – Твоя мама практиковала
Мария наклоняет голову набок.
– Но почему же обе твои ветви не проявились, когда умерла мама?
Ответ появляется в сознании еще до того, как она успевает закончить вопрос.