«Командировка» в Ливию для Мари Клер вылилась в сущее наказание. Неприятности начались мгновенно – едва отчалили от затерянной в скалах «гавани контрабандистов», запрятанной в прибрежной части мыса Спартивенто. Ночка выдалась ненастная, волны с адским грохотом разбивались о камни. Таял в мареве дощатый причал. Ржавая посудина с гордым романтическим именем «Агриппина» – по конструкции нечто «среднематематическое» между прогулочным катером и рыбачьим баркасом, скрипящая ровесница древних греков, но оснащенная современным форсированным мотором – бойко качалась по волнам, двигаясь со стабильной скоростью 15 узлов. Привычная ко всему – к недосыпанию, беготне, долгим перелетам и утомительным часам за рулем – Мари оказалась бессильна перед водной стихией. Ее мутило и рвало. Несколько раз она выскакивала из грязной, дурнопахнущей каюты, запиралась в гальюне, где, казалось, вместе с рвотой из нее утекали в отхожую трубу мозги. К морской болезни она оказалась не готова. Она элементарно переставала что-либо соображать. Мари шаталась призраком по судну, избегая язвительно-похотливых взглядов живописных членов команды, старалась забиться в какой-нибудь уголок, где не так качало. Однажды случилось «просветление» – на палубу, на свежий воздух! Там ей станет невыразимо легче! Она выбралась наружу, где свирепствовал ветер и моросил дождь. Ее закружило по палубе, потеряла равновесие, покатилась с истошным визгом к лееру. Еще немного «везения», и она пропала бы в пучине, но Дауд – сопровождающий (хотя, возможно, это она его сопровождала), как всегда, оказался рядом, схватил девушку за шиворот, не дал сгинуть в бездне морской. Она забыла его поблагодарить, надрываясь кашлем. Кое-как спустилась на нижнюю палубу, свернулась в каюте на дощатой полке и стала думать, как бы пережить эти злосчастные четыреста с лишним морских миль. Она убить была готова эгоиста Бургона!..
Про человека, навязанного ей в спутники, она не могла сказать ни хорошего, ни плохого. Она вообще ничего сейчас не могла сказать! Звали парня Дауд, приземистый, кряжистый, с большими мозолистыми руками, отлично владеющий английским и, разумеется, арабским, он был таким же немногословным, как шконка, на которой лежал. Одетый в непромокаемый комбинезон, большую часть времени он пребывал в горизонтали, забросив руки за голову, думал о своем, и лишь когда у Мари возникала нужда «отлучиться», напрягался и следовал за ней. Похотливых взглядов на спутницу не бросал, что и правильно – в эти часы мракобесия она меньше всего напоминала женщину. Команда на судне подобралась интернациональная – турки, ливийцы, греки, итальянцы. Выглядели эти «пираты» колоритно, хищно подмигивали, но со словом «дисциплина» были знакомы – рук не распускали. Иногда Мари приходила в себя, пыталась разговорить Дауда, но особых успехов не добилась – мужчина отвечал односложно, с ленцой. Она лишь знала о нем, что он ливиец, служил в тамошних «органах», но по ряду причин был вынужден эмигрировать. Былые связи сохранил, но насколько они полезны, видимо, сам имел неполное представление.
Без малого сутки суденышко болталось по морю, попадая то в штиль, то в волну. Мари поражалась – почему его никто не останавливает, не пытается потопить, выяснить, что за груз находится на борту и куда, собственно, направляется «Агриппина»? Когда стемнело во второй раз и перспектива доплыть-таки до Ливии принимала реальные очертания, она рискнула выйти на палубу. Вцепилась в леер, хотя шторма не было, дул умеренный северный ветер, штрихуя воду мелкой рябью. Сумерки пали на Средиземноморье. Темнело мигом; над головой проплывали низкие рваные облака. И внезапно Мари задрожала от страха, дыхание перехватило… Буквально в пяти-шести кабельтовых от «Агриппины» по траверсу неторопливо прошло судно! Дважды мигнул огонек и погас. Прошло и растаяло. Сердце отчаянно колотилось, она напряженно всматривалась в сумерки. Ей не могло показаться! Миражи случаются в пустыне, а не на море! Она определенно видела судно – средних габаритов, с остроугольным носом, исполненными достоинства очертаниями…
– Господи, что за черт? – пробормотала она.