Учитель был предельно вежлив, внимателен. С рассветом писал: «Доброе утро. На улице ветер, одевайся теплее)))». Желал приятного аппетита и крепких снов. Никакой настойчивости не проявлял. О сексе даже не заикался. Мог по несколько часов гулять с ней в парке. Или слушать ее болтовню по телефону. Женщин в его постели побывало немало. Об этом он и сам ей говорил, и по наведенным Катей справкам его активная сексуальная жизнь не подвергалась сомнению.
Что-то ее в нем настораживало… Что? Но его незаурядная внимательность, открытость и искренний интерес к ее личности сглаживали все подозрения. Катя влюблялась. Безудержно и стремительно. Учитель, в некотором смысле, отвечал взаимностью. Вместе они проводили все больше времени. По ночам не могли оторваться от телефонных диалогов и чатов. Отношения крепли. Зависимость росла с каждым днем. Я искренне радовалась за Катю. И за учителя тоже. Ведь он сумел познать настоящие чувства.
Наконец они оказались у него дома. В хорошей «двушке» в центре Москвы. Пока он срывал с нее одежду, Катя уже мысленно расставила на полочках свои баночки с кремом. Как мужчина, учитель был великолепен! Катя спала на его сильной груди, слушая ровное биение такого долгожданного сердца.
Утром он предложил кофе и свою футболку. Катюша стояла у окна на кухне и держала горячую кружку двумя руками. Мужчина всей ее жизни был сдержан и молчалив. Интуитивно Катя предвосхитила самое абсурдное и в то же время самое логичное продолжение этого дня. Учитель еще стоял к ней спиной, выкладывая на тарелки омлет, а она уже застыла и сжалась. Он повернулся, чужой и отстраненный. На его лице сохранилось лишь привычное ей выражение интеллигентности. Вероятнее всего, другого и не было. Просто любовь умеет приукрасить. В тот миг у Кати еще был шанс ударить первой, но надежда на ошибку отняла у нее последние секунды.
– Ты не будешь против, если на этом мы закончим отношения? – спросил учитель, сохраняя отвратительную вежливую заинтересованность. – Прости, что не сказал этого раньше, может, сейчас не лучший момент, но затягивать не хотелось бы. Легких отношений у нас не получится, а брак, дети – это все не для меня. Я вызову тебе такси? – закончил учитель, доедая омлет.
В минуты сильного эмоционального потрясения у Кати холодели руки. Горячий кофе оказался весьма кстати. Интересно, запомнила ли она его вкус? И, самое главное, к чему была вся эта прелюдия?
Через неделю мы с Катей без разбору пьем коктейли в маленьком баре. Катя за ночь ни разу не смотрит в сторону мужчин. Мне хочется найти ее вежливого учителя. И выстрелить ему в голову.
Из шумного бара Катя тянет меня на улицу. Мы выходим в октябрьскую сырость и курим несколько сигарет подряд.
«Я не могу ничем оправдать его», – шепчет Катя. Зубы ее слегка стучат, и я отдаю ей свой колючий шарф. «Как думаешь, он хоть немного переживает? Вот как он может есть, спать, смеяться? Неужели можно так запросто взять и исключить человека? Ведь должен же он чем-то заполнить пустоту после меня», – продолжает она.
Я молчу. Я вообще не знаю, что сказать.
«Надо мне как-то извернуться и понять его. Иначе я умру от отчаяния, – интонация у Катюши какая-то нервная, надрывная. – Это так противно – собирать по квартире свои вещи и оставаться наедине с таксистом, который видит тебя насквозь. Как будто у тебя разом отняли всю личность. Мне вся моя одежда кажется какой-то грязной. Я часами гоняю мысли о мести. И о том, как все могло бы быть, уйди я от него первой. В общем, по принципу детской обиды. Но вот вчера я шла и думала: ведь нельзя же возненавидеть человека, с которым был так счастлив. Но и любить больше нельзя…
Вся эта чушь про благодарность за счастливые моменты никак не может здесь примениться. Никак. Это слепое счастье не позволило мне защитить себя. И не оставило прав на реабилитацию.
Прощать учителя бесполезно. Вредно даже. Попытаюсь простить себя. А дальше будет видно».
Глава 7
Пронзительное
«Смотри! Это солнышко!»
У меня родился ребенок. Это новое огромное ощущение окутывает меня. Вот, оказывается, как выглядит безусловное счастье. У каждого свое и самое дорогое.
Нам с сыном выпало испытание, и мы первые два с половиной месяца не выбирались из больниц. Первые дни в роддоме – смешанное чувство удивления, чуда, растерянности и благодарности. Потом 4 дня восхищения и нарастающей тревоги дома. И, наконец, один стационар за другим. Сначала я не видела ничего вокруг, кроме сына. В таком состоянии ты лишь чувствуешь, что кто-то забрал у тебя крылья материнства.
У тебя дома кроватка, балдахин, коляска, записи с курсов для будущих мам. А здесь только больничный запах, бессилие и ужас.
Гуляющие на улице с недельными малышами мамы кажутся фантастикой. Грудное вскармливание и гнездование – лирикой.
Тебе жалко ребенка, себя и разрушенные картинки материнства. Ты готова отдать все за то, чтобы наконец вытащили зонд и сказали: «Крепкий, здоровый мальчик! Собирайтесь-ка домой».