У Кейт сводит живот.
К статье прилагается фотография. Молодой человек в военной форме, красивые черты лица размыты от времени. Но, хотя и с трудом, она узнает его – по линии челюсти, по глубоко посаженным глазам. Это тот самый сгорбленный тщедушный мужчина, которого она встретила в Ортоне.
Фредерик – это виконт.
Каким должен быть отец, чтобы лишить наследства своих детей в пользу человека, который
За окном заунывно ухает сова. На Кейт накатывает волна грусти по двоюродной бабушке, по этой женщине, которую она едва помнит. Оказывается, у них гораздо больше общего, чем она думала.
Она идет к раковине за стаканом воды и большими глотками выпивает ее, будто вода может смыть воспоминания. Затем просто стоит там, глядя на заснеженный сад, пылающий в лучах заката. Сад Вайолет.
Ее двоюродная бабушка сумела построить свою собственную жизнь, несмотря на все, что с ней случилось. Да, она не вышла замуж, и у нее не было своей семьи, но у нее был свой дом, свой сад. Своя карьера.
Теперь и Кейт строит собственную жизнь.
И она никому не позволит забрать ее у себя.
34
Альта
Мы с Грейс долго стояли и смотрели друг на друга, прежде чем она заговорила. В первый раз за семь лет она смотрела мне в глаза. С наших тринадцати лет я всегда видела ее только издалека: в церкви или на рынке. Она всегда смотрела мимо меня, как будто меня не было.
– Не пригласишь меня войти? – спросила она.
– Будь добра, подожди, – ответила я, закрыв перед ней дверь. Я спешно прогнала козу в огород: предупреждение матери звенело в моих ушах.
Только после этого я открыла дверь и отошла в сторону, пропуская Грейс. Я заметила, что она идет осторожно, как ходят старухи. Она тяжело села у стола. Она не стала снимать плащ, хотя он насквозь промок от дождя.
– Хочешь что-нибудь поесть? – спросила я.
Она кивнула, и я отрезала ей ломоть хлеба и кусочек сыра и села напротив. Пока она ела, чепец немного сдвинулся, и я увидела на ее щеке что-то темное. Я подумала, что, может быть, так легла тень от свечи на столе. Она ничего не говорила, пока не закончила есть.
– Я слышала о твоей матери, – сказала она. – Теперь мы обе сироты.
– У тебя есть отец, – возразила я.
– Мой отец, – сказала она, – не смотрел на меня как следует с моих тринадцати лет, хотя я вела все хозяйство и воспитывала братьев и сестер, пока не покинула дом.
– Что ж, у тебя есть муж.
Она рассмеялась. Это был скрипучий смех, будто треск поленьев в камине. Я подумала, что она не смеялась так раньше, когда мы были детьми. Тогда у нее был мелодичный смех, мелодичнее, чем гимны, которые мы пели в церкви, даже мелодичнее, чем пение птиц.
– Ты должна мне рассказать как-нибудь, каково это. Быть женой, – сказала я.