До бабушки она доехала быстро – на такси, не пожелав тащиться на автовокзал и трястись в душном автобусе почти час. Отдав кругленькую сумму таксисту, девушка забежала в местный магазинчик, а после понеслась к дому бабушки – ей принадлежала половина недавно отстроенного кирпичного одноэтажного, с большой мансардой дома. За стенкой жила молодая семья.
Живности у бабушки не водилось, зато был роскошный сад с яблонями, вишней и грушами. Его просто-таки обожала Алекса, и девушки прошлым летом часто отдыхали у Лизкиной бабушки. Правда, в отличие от шатенки, рыжая не загорала, а предпочитала дремать в тени, покачиваясь в гамаке. Обе даже спали в саду особенно жаркими летними ночами. Александра притаскивала какую-то крутую мазь со своей работы, отгоняющую комаров, а потому назойливое жужжание их не доставало. А попробовала Лизка одна переночевать в саду, как комары ее буквально извели и загнали в дом.
– Ты быстро приехала, – внимательно посмотрела бабушка на свою внучку, уже усадив за стол на летней маленькой кухонке. В поселке было хорошо
– Так вышло, ба, – бодро заявила девушка. – Я все купила, что ты просила. А еще из города привезла тебе твой любимый шоколад – у вас его днем с огнем не сыщешь. За это ты меня отблагодаришь, – с ненатуральной улыбкой заявила она.
– И чем же? Вишня еще не поспела, – улыбнулась пожилая женщина.
– Мне нужно посмотреть наш семейный архив.
– Посмотри. А для чего? Что-то я не верю, что ты, наконец, заинтересовалась нашим родом.
– А вот и заинтересовалась, – поджала губы девушка. – Я хотела бы почитать письма твоей бабушки. Елизаветы. Ну, той, на которую я похожа.
– Раз тебе хочется – не могу отказать, Лиза. Но те письма читать тяжело. Видимо уже тогда Елизавета начала сходить с ума.
Хозяйка дома не стала выпытывать у внучки, что вдруг сподвигло ее на подобное, и, подождав, пока та наспех доест обед и выпьет деревенское молоко, проводила ее в комнату, где семейный архив бережно и хранился. И вскоре Лизка с каким-то упоением рассматривала снимки и читала те несколько писем Елизаветы, что от нее остались. И хотя почерк у прапрабабки был витиеватый, и всюду встречались буквы «Ѣ», «i» и твердый знак на конце слов, а чернила во многих местах выцвели, девушка не отрывалась от писем. И то, что писала Елизавета, казалось страшной сказкой.
«Дорогая моя сестра Анфиса! Знаю, что не имею права писать вам с матушкой, коли так опозорила наш род, сбежав и оставив троих детей и законного своего супруга благословенного Федора Ивановича, но все же не могу отказать себе в своем эгоистическом порыве. Если вы еще любите меня, я хочу, чтобы вы знали, что со мной все хорошо, я жива, живу далеко, но так нужно – иначе он вновь найдет меня.
Каждую минуту я раскаиваюсь в своем грехе, что совершила, и не могу сваливать свои поступки ни на околдовавшее меня чародейство, ни на что иное, кроме как на собственное малодушие и желание познать то, о чем мы с тобой в девичестве читали во французских романах. Супруг мой Федор Иванович – человек добрый и отзывчивый, и я знаю, что он любит меня всею душою, но к своему стыду, за все эти годы, даже став матерью его троих детей, я не смогла принять его и полюбить. Уважение, желание защитить и нежность – все есть, но любви не было, нет и, видимо, уже не будет. Федор Иванович никогда не простит меня, и я не осмелюсь даже и прощения у него просить, но Бог видит – я желаю ему самого лучшего, а такая неверная жена, как я – это кара, несправедливо посланная свыше. Матушка моя, Анфиса, сестра! Даже если вы не простили меня, на что я даже и не надеюсь, прошу, нет, умоляю, напишите мне весточку, скажите, как там мои детки, здоровы ли, как растут, всего ли хватает? Федор Иванович, должно быть, заботиться о них. Как он сам? Не хворает ли? Я никогда…».
Далее было написано по-французски, которого Лизка, естественно не знала, и часть текста, довольно большую и посвященную переживаниям Елизаветы пришлось пропустить. На родном языке женщина писала уже следующее письмо, такое же ветхое:
«Милостивая моя сестра Анфиса! Спасибо, что откликнулась на мое послание и отправила мне весточку из родного дома, который больше родным я называть не и не могу! Я с нетерпением ждала твоего письма все эти месяцы, и когда сегодня мне передали его, я едва ли не зарыдала при чужих людях – такая радость переполняла мое сердце. То, что я вынуждена сейчас быть так далеко – моя расплата за свое любопытство, сладострастие и порочные желания…».