Папен начал свою защитительную речь, представив себя религиозным человеком консервативных убеждений, выросшим в принадлежавшем его предкам вот уже в течение девяти веков имении. Когда разразилась Первая мировая война, он находился в Мексике, оттуда направился в Соединенные Штаты для ведения переговоров о военных поставках. С тех пор по вине лживой пропаганды он подвергался нападкам, нанесшим урон его доброму имени. Папен страстно осудил подброшенное пропагандой прозвище «мастер-шпион».
Обеденный перерыв. Когда обвиняемые направлялись в столовую, Риббентроп сдавленно заметил:
— Да, меня они тоже оклеветали!
В завязавшейся за обедом беседе со мной Папен, не стесняясь в выражениях, клеймил позором скандал с «Блэк Томом». Штреземан был готов выплатить США затребованную сумму в 50 миллионов долларов, лишь бы не портить с ними отношения.
— И тогда я говорю Штреземану: «Если вы хоть пфенниг им заплатите, я заявлю об этом на заседании рейхстага!»
Если верить утверждению Папена, адвокат фирмы, выставившей иск, получил 2 миллиона долларов в виде гонорара за решение дела в пользу вышеупомянутой фирмы. Сенатский комитет по расследованию признал требования фирмы необоснованными.
Послеобеденное заседание.
Во второй половине дня Папен продолжил рассказ о том, как порочилось его доброе имя. Он заявил, что, примкнув к Католической партии центра, сотрудничал с ней на консервативной основе ради предотвращения послевоенного разброда в партийных рядах. Папен заявил, что если Геринг выступал от лица партии нацистов, то он, Папен, выступает от лица «Другой Германии».
Папен защищал Веймарскую республику, назвав Гинденбурга «последним великим германским государственным деятелем». Далее он описал свои попытки решить проблему безработицы и инфляции, поставивших на грань выживания средний класс. На Лозаннской конференции 1932 года предпринимались попытки улучшить положение, в котором оказалась Германия, и скорректировать некоторые несправедливые для нее пункты Версальского договора, однако эти попытки успеха не имели.
Успех Гитлера Папен приписал отказу от обязательств стран-участников Версальского договора дать Германии хоть какую-то надежду. Папен напомнил, что когда он собрался выступить с речью в рейхстаге, Геринг помешал ему. В конце концов, у Папена просто не хватило сил сдерживать национал-социализм, и он был вынужден назначить Гитлера рейхсканцлером. По настоятельной просьбе Гинденбурга Папен сохранил за собой место в кабинете министров.
Камера Риббентропа. Под впечатлением автопортрета, представленного Папеном, где тот предстает в образе видного государственного деятеля и культурного человека, Риббентроп также пожелал наделить себя чертами, присущими этому типу людей. Он увяз в затянутом, сбивчивом и путаном изложении своей концепции «политической динамики»: динамика однопартийной системы России неизбежно привела к распространению коммунизма в Европе в точности так же, как и национал-социалистическая динамика должна была привести к утверждению национал-социализма на оккупированных территориях. Америка, напротив, с ее двухпартийной системой являет собой пример более сбалансированной динамики, в то время как динамика британской империи… И так далее. В заключение он спросил меня, понятно ли мне, о чем он говорил. Чтобы избавить себя от дискуссии, я ответил положительно. Риббентроп настолько воодушевился, что на него даже напала икота. Даже самый непроницательный не мог не заметить, что он и сам толком ничего не понимал.
Затем Риббентроп осведомился, читал ли я Отто Шпенглера (он, несомненно, имел в виду Освальда Шпенглера). И тут же известил меня о том, что в корне не согласен с тем, как Отто Шпенглер представляет себе будущее Запада, частью которого, несомненно, является и Америка. И нам не следует забывать, что…
После этого он вдруг возомнил, что французы должны быть благодарны ему за то, что Париж не подвергся бомбардировке с воздуха. Я спросил, а разве французы не объявили Париж «открытым городом»? Ну, в общем, объявили, конечно, но Гитлер тем не менее собрался подвергнуть его бомбежке. И он, Риббентроп, а не кто-нибудь другой, вступился за Париж, собрав в кулак все свое влияние, и сумел-таки переубедить фюрера, и, что важно, еще до того, как столица Франции была объявлена «открытым городом». Мне показалось, что он даже и не задумывался над тем, верю я ему или нет. Воистину, последняя оставшаяся радость — послушать самого себя…
Еще один, по мнению бывшего министра иностранных дел Рейха, вполне приемлемый сценарий из прошлого: катастрофы можно было избежать, если бы Америка прислушалась к нему. В 1940 году он отправил кого-то в США с миссией втолковать людям из «Стандарт ойл» и евреям-банкирам, чтобы те не допустили вступления в войну Америки. И если бы только все они тогда не ополчились на Германию…