Было очевидно, что подготовленность и ярость обороны превозмогла атакующую силу, так как при виде приближавшегося отряда Дринкуотера раздался громкий возглас
Стало совершенно ясно, что дальнейшее продолжение атаки не приведет к положительному исходу. Их единственным долгом осталась попытка спасти раненых. Пока французы перезаряжали, Дринкуотер встал и прокричал Килхэмптону:
— Разворачивайся, Джеймс!
Приблизившись к следовавшим за ним баркасам, он сложил руки рупором и отдал приказ произвести залп из мортир и ружей, затем отходить, оказав посильную помощь находившимся в воде. Бардака этой ночью было достаточно для того, чтобы у него не возникло тщеславного желания послать своих людей на верную гибель. Дринкуотер не заметил, что своим приближением он отвлек внимание французов от британских шлюпок у борта корвета. Воспользовавшись этим, они обрубили швартовы, и течение понесло их прочь от этого ада. Команда Дринкуотера занималась спасением людей из разбитой шлюпки, перетаскивая их через свой планширь. Пули градом сыпались в окружавшую их воду, над головами с ревом пролетали ядра, заставляя их невольно вздрагивать и приседать. Но теперь течение стало их союзником, их проносило вдоль французского кордона, и ружейный огонь с других судов стал ослабевать.
Баркас Дринкуотера к этому времени был опасно перегружен. Он сам вытаскивал из воды очередного человека, когда Килхэмптон заорал:
— Сэр! Под кормой люггера!
Услышав этот отчаянный тревожный возглас, Дринкуотер повернулся и выпустил из рук вытаскиваемого моряка. Тот перевалился через планширь и упал на рыбинсы рядом с Фицуильямом, тяжело дыша и издавая стоны пополам с проклятиями.
В этот момент их проносило мимо большого
— Внимание, парни! — закричал Дринкуотер. — Приближается противник!
Сразу после этого поднялся многоголосый крик, сопровождаемый треском сталкивавшихся весел. Приблизившаяся плоскодонка нанесла своим внушительным штевнем скользящий удар по борту баркаса такой силы, что люди в нем не смогли удержаться на ногах. Их развернуло, и оба плавсредства валетом прижались друг к другу бортами. В следующий миг люди Дринкуотера отчаянно сражались не на жизнь, а на смерть.
Когда Дринкуотер доставал людей из воды, он сдвинул свою саблю за спину, и теперь не имел времени выхватить его, чтобы отразить выпад нацеленной на него абордажной пики. Он отшатнулся и упал на спину к ногам Трегембо. Тот вытащил румпель из головки баллера руля и стал действовать этим импровизированным орудием, нанеся им скользящий удар по руке нападавшего.
Французский моряк закричал от боли и выпустил пику из размозженной руки. Дринкуотер откатился в сторону и поднялся на ноги, с трудом удерживая равновесие на сильно раскачивающемся под прыжками атакующих французов баркасе. Он обнажил саблю. Скрежет клинка о позолоченный медный обод ножен наполнил его свирепой решимостью. Он всадил лезвие в бок одного из французов, провернул и выдернул, оставив несчастного корчиться в агонии.
Когда тот упал, вспышка пистолетного выстрела на мгновение ослепила Дринкуотера.
— Осторожнее, сэр, там юный джентльмен, — крикнул Трегембо, когда Дринкуотер запнулся о маленькое, неподвижное тело Фицуильяма, наполовину высовывавшееся из-под кормовой банкетки.
Дринкуотер быстро осмотрелся, его зрение восстановилось. На более высоком планшире плоскодонки балансировал французский офицер.
Даже в темноте его поза выражала победный триумф. С холодной яростью Дринкуотер первым нанес удар по клинку француза. Столкновение клинков подсказало ему, что его оппонент был опытным фехтовальщиком — сабля противника не дрогнула под его ударом. Француз сделал выпад, и Дринкуотер почувствовал, что его правое плечо задето. Он быстро уклонился, приседая, в то время как клинок оппонента рвал ткань его мундира, затем рванулся вверх со всей силой, рассчитывая, что тот не успеет восстановить равновесие. Но француз был слишком ловок для Дринкуотера и быстро отскочил назад.
Шлюпки колыхались на волне и бились друг о друга. Баркас представлял собой бурлящую массу сражающихся людей, пространство было заполнено проклятьями, криками, воплями и стонами. Дринкуотер не имел ни малейшего понятия, какая сторона одерживала верх.