— Кто написал эту картину? — Я старался говорить небрежно и безразлично.
Он с удивлением взглянул на меня — ведь только что он назвал мне имя художника.
— Като Зауберманн. Довольно известный мастер.
Да, я слышал это имя и раньше, но оно не ассоциировалось у меня ни с какими картинами.
— Он норвежец?
Директор опустил глаза.
— Да. Он умер вскоре после того, как написал эту картину.
Я подошел поближе. Да, вот его подпись. Зауберманн, 1946. Кроме того, я прочитал надпись на обломке штевня — «Арго». Чей это корабль так назывался? Ах да, на «Арго» Язон плавал в Колхиду за золотым руном.
Мы прошли к «Лоцману» Кристиана Крога, но у меня в памяти не осталось даже зюйдвестки этого лоцмана.
Что-то потянуло меня за рукав и направило мое внимание в другую сторону. К судну «Арго», потерпевшему кораблекрушение у скалистого острова на побережье Норвегии.
В тот же день, только немного позже, я получил в редакции другое задание, которое пришлось мне по душе больше, чем посещение музея. Мне предстояло взять интервью у моряков, спасенных с шхуны, потерпевшей крушение во время шторма в Северном море.
Мы сидели в кают-компании судна, спасшего моряков. Только что спасенные моряки — хороший объект для интервью. Они радовались жизни, и их светлые волосы еще дыбились от соленой воды. Шторм, разбивший их шхуну, еще стоял у них перед глазами. Они рассказывали о случившемся наперебой, и только один не произнес ни слова.
Они везли зерно, которое намокло от воды, попавшей в пробоину. Зерно в мешках забродило, и огромные мешки начали ходить ходуном по всему трюму — самое плохое, что может случиться с грузовым судном во время шторма. Моряки не теряют наблюдательности, даже когда их жизнь висит на волоске, — на меня хлынул поток подробностей, на мой блокнот буквально летели брызги. Но я не спускал глаз с моряка, не принимавшего участия в разговоре.
Узнав все, что требовалось для газетного репортажа, я поднял голову.
— Кто-нибудь из вас раньше уже попадал в кораблекрушения?
Все замолчали и только поглядывали друг на друга. Может, об этом не полагается спрашивать? Кто-то махнул рукой в угол кают-компании, где сидел моряк, который до сих пор не проронил ни слова.
— Вот, Атле Скоддланд был на «Арго», когда тот разбился.
Я вздрогнул. Второй раз за этот день меня потянули за рукав.
— «Арго»? Сразу после войны, да? — Я вспомнил дату на картине и дружески кивнул Скоддланду.
Он не ответил на мое приветствие. По-прежнему молчал и жевал спичку. Моряк, помянувший «Арго», поспешил мне на помощь:
— Верно, в сорок шестом. На Западном побережье.
Я сделал еще одну попытку втянуть в разговор этого любителя жевать спички:
— Как это произошло, а, Скоддланд?
Наконец он выплюнул спичку:
— Ничего особенного там не случилось. Да и дело прошлое, — мрачно изрек он.
Я понял, что здесь, в кают-компании, он мне больше ничего не скажет. Ему явно не хотелось говорить об этом в присутствии своих товарищей. Значит, надо изловчиться и побеседовать с ним наедине. Я не из тех охотников, кто быстро сдается, а тут в море ходил настоящий кит. Что-то во мне забило тревогу, загудел набатный колокол — то было великое любопытство, преследующее всех журналистов на свете.
Через полчаса мы со Скоддландом уже сидели за чашкой кофе в одном из портовых кафе. Разговорить его оказалось непросто. Вначале он держался настороженно, может быть, из-за того, что я был журналистом. Мне показалось, что у него есть горький опыт общения с прессой. Но потом он сказал, что слышал по радио некоторые мои программы для моряков, и лед был сломан. Как-никак, а ведь я не отношусь к обычным любопытствующим газетным писакам.
У него было круглое, широкоскулое, как у финнов, лицо. Поймать его взгляд я не мог, он все время смотрел на стол или на свои большие, сильные руки. Во время разговора у него по верхней губе иногда пробегала судорога, и казалось, будто он над чем-то подсмеивается. Это было лицо ранимого, но не слабого человека. Ему явно не хотелось возвращаться к этой истории.
— Да… я был тогда на борту «Арго»… — неохотно сказал он. — Я был учеником лоцмана. В ту ночь, когда мы потерпели кораблекрушение, я был там с лоцманом.
Его глаза подозрительно поискали мой блокнот. Я похлопал себя по карману, чтобы показать, что блокнот убран.
— Не бойтесь, в газеты это не попадет… В каком месте Западного побережья это случилось?
— Возле Холмевога. Лоцманом был мой отец. Он прибыл на «Арго», чтобы провести его в гавань через полосу тумана. Я был с ним.
Он достал спичечный коробок. В зубах у него появилась новая спичка.
— Значит, в ту ночь был туман?
— Да, очень сильный.
— И вы сели на мель? — Мне по-прежнему приходилось вытягивать из него слова.
— Мы наскочили на отвесную скалу. И от шхуны остались одни щепки. — Он поднял на меня глаза, и они оказались неожиданно большие и синие.