Два дня до отъезда Маруся провела сама не зная как. Наиболее осмысленным её занятием было смотреть в окно на зимний городской пейзаж, представлявший собой, в сущности, сочетание тёмных и белых пятен разного размера и формы. Снег и асфальт, заводские трубы и автомобили, укутанные люди, кажущиеся из окна толстыми и медлительными, и серое небо — всё было унылым, убогим и непривлекательным. Тем не менее Маруся подолгу простаивала у окна, её мысли витали где-то в грязных зимних облаках, а на лице иногда даже появлялась непонятно откуда взявшаяся спокойная улыбка.
Но в основном Маруся проводила эти дни на кровати, стараясь как можно больше спать. А если уже ни в какую не спалось, просто лежала, повернувшись к стене, разглядывая сальное пятно на обоях и ни о чём не думая.
Любое дело казалось ей начисто лишённым смысла. Даже для того, чтобы, например, умыться или приготовить поесть, надо было себя переламывать. А когда назрела необходимость собираться в дорогу, это превратилось для Маруси в настоящую пытку. Колготки, футболки, лифчики — она смотрела на свои вещи, как на чужие, и недоумевала, зачем они ей нужны.
К счастью, вещей было немного. Снарядившись единственной сумкой, довольно лёгкой, она заперла дверь всего лишь на один оборот — всё равно скоро должна была придти Анжела, не собиравшаяся уезжать, — и поехала на вокзал. Ощущения её были совершенно будничными, как будто она идёт на занятия или в магазин. Мысли о предстоящей дороге Марусю не трогали и не воодушевляли, равно как и то, что она едет домой.
Плацкартный вагон был уже битком набит. Чтобы пройти к своему месту, которое было в середине вагона, Марусе пришлось продираться через узкий проход, заваленный чьими-то мешками, тюками, сумками, перешагивать через нагло выставленные обтянутые спортивными штанами ноги крепких мужиков, сидящих на боковушках, да ещё постоянно увёртываться от каких-то людей с вещами, почему-то направлявшихся к выходу. Когда она наконец добралась до своей полки и села, ей уже было жарко. Маруся расстегнула куртку и размотала шарф. Поезд вот-вот должен был тронуться, но ожидание, даже минутное, раздражало. Хотелось уже поскорее. «Ехать всего пять часов, — думала Маруся, — не успеет всё утрястись и угомониться, как мне уже выходить». Она оглядела своих соседей: женщину лет сорока пяти, которая ей приветливо улыбнулась, и двух мужчин, одного молодого, моложе тридцати, другого постарше.
— Тронулся! Поехали! — послышалось со всех концов галдящего вагона.
Действительно, поезд стал едва заметно двигаться. Соседние поезда оставались позади со всё нарастающей скоростью. Потом можно было наблюдать, как железнодорожные пути стремительно вливаются один в другой, пока, наконец, не остался виден рядом единственный путь, блестящий отполированными рельсами.
— Нет, нет, мать, ты не это, — вразумлял свою соседку, дряхлую бабку, мужик на сопредельной боковушке, — ты не переживай, мать, всё ещё наладится.
— Вот ты понимаешь, я еду с Украины, от сына, — ввалившимся ртом прошамкала бабка, — так там…
— И Украина опять наша будет, ты это не переживай. Союз восстановим в полном составе… Вот кто твой сын? Кем он работает?
— Он этим… Он, вишь…
— Да ты мне лучше скажи, ему зарплату платят или нет? Нет? Ну то-то же. Но ты не расстраивайся, мать, не переживай, всё выплатят, причём с индексацией. Вот увидишь.
— Так он ведь зарабатывал! — воскликнула вдруг бабка с неожиданной агрессивностью. — Что же, ты думаешь, он бездельник, как эти! Да денюжки-то он все в сберькассу положил, а та сберькасса окаянная да и лопнула!
— Эх ты! Вот как! Ну ты, это, мать, тоже не расстраивайся. Я сам в «МММ» столько денег потерял! Помнишь, «МММ» было? Ну да ты не переживай. Всё возвратят, до копеечки!
Говорил он уверенно и бодро, улыбаясь блаженной плотоядной улыбкой, обнажавшей огромные челюсти с редкими зубами, и довольно щуря маленькие глазки в венчике из хитрых морщинок. Ему было примерно лет сорок. Широкая кисть руки, которую он положил на стол, и туго натянутая майка на выпуклой груди говорили о громадной физической силе. Кожа его скуластого лица была такой грубой, что, казалось, годилась на сапоги.
— Ну это ты, брат, загнул! — ввязался в разговор возникший где-то за перегородкой невнятный тенорок. — Этого тебе уж точно никто возвращать не станет.
— Вернут, всё вернут. Всё, что у народа награблено, всё отнимут и обратно вернут. Вот скоро другие люди к власти придут — сразу всё вернут.
— Кто придёть-то? — спросила бабка.
— Хе-хе… Спросила же ты, мать! Коммунисты, вот кто! Вы думаете, они как уже, так и совсем? Нет, они ещё, брат, не совсем!