— Бандюки — это полбеды. Я провел последние восемь лет в постоянной вражде с ними, и еще жив. Но есть молва, что добычей твоего скальпа заинтересовали не только их, но и кое-кого из вертухаев. Может, даже кого-то из старших, вроде Гриза. А коли так — извини, но ты — ходячий мертвец.
Мрачным выражением лица я дал понять, что это не стало для меня открытием.
— Мне нужно продержаться пару месяцев. До моей апелляции, — сказал я.
— «Пару месяцев»? «До апелляции»? — переспросил Ши, устало закатив глаза.
Вздохнув, он нетерпеливо заговорил:
— Частное слово, такое впечатление, что я говорю с ребенком, который знает об этой жизни только из бабушкиных сказок! Ты что, бляха, придуриваешься? Я же тебе сто раз уже сказал! Нет в Содружестве никакого правосудия! Никаких судов, никакой полиции, никаких тюрем! Забудь! Все это — фикция, мишура, обман! Есть только тоталитарный режим! Только тиран, его прислужники, наемники и палачи! Ты — враг режима! Пленный! Они никогда не выпустят тебя отсюда живым! Все! Точка!
Я не нашелся с ответом. В этом жутком сюрреалистичном месте, цинично бросающем вызов всем достижениям человеческой культуры и философии последних нескольких столетий, и возвращающем тебя во времена Инквизиции, слова Анны Миллер о том, что апелляция может пересмотреть мой приговор под давлением общественности, казались сущим бредом. Как и ее убежденность в непогрешимости Уоллеса Патриджа.
Всю жизнь я тянулся к умеренности и находил аргументы против радикализма. Эта черта сохранилась у меня еще от отца. Но с каждым следующим этапом жизни аргументов становилось меньше. И, похоже, я уже дошел до той критической точки, когда отрицание радикальных идей зиждилось скорее на упрямой привычке, чем на объективном анализе окружающих реалий.
— Может, ты и прав, Ши, — наконец нехотя признал я. — Просто я еще не до конца с этим смирился.
— Лучше бы ты сделал это побыстрее, Дима, — посоветовал Ши. — Времени у тебя мало.
— Что ты предлагаешь? — прямо спросил я.
Кореец крепко призадумался.
— Здесь, среди нас — ты в безопасности. Уголовники к нам не суются. Но через 10 часов тебе предстоит выйти на смену.
— Работают здесь тоже все вместе?
— Нет. Работают бригадами, по восемь — двенадцать человек. Одна — две бригады в штольне, не больше. Бригады комплектуются не на добровольческой основе. Так что с кем ты будешь в одной упряжке — от тебя не зависит. Если судить по моему опыту — скорее всего, пару новых бригад сформируют из числа новоприбывших.
Перед глазами сразу же всплыли лица моих попутчиков.
— Тогда мои дела не очень хороши, — поморщился я. — Попробуют прикончить в шахтах?
— Это практически исключено, — покачал головой Ши.
— Судя по тому, что я видел, охранников не особо заинтересует, если кому-то «нечаянно» проломят голову киркой, или кто-то «споткнется и ударится о камень».
— На жизни зэков здесь всем тут похер. Тут в год до полусотни убийств, многие из них вообще на глазах вертухаев, и никто их не расследует. Но я не помню, чтобы хоть одно из них случилось во время смены. Работа в шахтах — священнодействие, которое почти всегда контролирует лично Экзорцист. И он не терпит никаких нарушений трудовой дисциплины. От начала до конца смены камеры секут за каждым движением, и ВИ автоматически предпринимает «корректирующие меры». Отвлекся от работы хоть на секунду — сразу скручивает боль. Не поддашься — ещё сильнее, пока орать не начнёшь, точно как поросёнок. Вздумаешь барагозить, набросишься на кого-то — это уже прямая дорога в секцию «С».
Несколько задумавшись, Ши добавил:
— Так что, скорее всего, это произойдет не в шахтах. Может быть, во время пересменки.
— Я буду готов, — заметил я, нащупав за поясом отобранную у одного из уголовников заточку.
— Заточку на смену взять не выйдет. Даже в заднице или если сделаешь кармашек в складках кожи. Там жесткий шмон, со сканерами — не пройдешь.
— Значит, и остальные будут с голыми руками?
— Да. Если, конечно, им вертухаи не подсобят.
— У меня есть некоторый опыт в рукопашке.
— Не сомневаюсь. Но если быки загонят тебе в угол большим шоблом, а особенно если одного или у парочки будет с собой перо — сам понимаешь.
Кажется, я уже начал привыкать к манере Ши рубить правду-матку.
— Среди новоприбывших нет наших парней, которые могли бы прикрыть тебе спину, — продолжил он задумчиво. — Ну разве что этот, как его там…
— Фрэнк? — догадался я.
— Ага. Мутноватый тип. После всех «подсадных уток», которых я повидал на своем веку, я к таким персонажам не питаю ни малейшего доверия.
— Мне он показался обыкновенным крикливым идейным идиотом.