Один из местных полицаев — Данька Беркеев — прекрасно знал все окрестные леса. Он и вывел карателей к землянкам базы отряда «Мститель». Быть бы и Семену Слободе убитым в том жестоком бою, но спас случай — заболел лейтенант малярией и отлеживался в доме связного. Там его и нашли уцелевшие партизаны. Слобода поклялся убить предателя, но не успел — немцы его сами повесили через несколько дней. Почему? Никто не знал.
Оставшиеся в живых партизаны сменили место лагеря и опять начали боевые действия, стараясь все время перемещаться, А с деревьев уже падал лист, заморосили чудные дожди, предвещая скорую стужу.
В такой-то вот пасмурный, ненастный денек и вывел на них карателен другой предатель — Ванька Тимофеенко. Партизаны отдыхали в старых сараях, стоявших около леса. Полицаи сумели незаметно окружить их и открыли бешеный огонь. Сараи загорелись, пламя жадно охватывало дощатые стены и соломенные крыши, удушливый дым забивал дыхание, ел глаза. Решили прорываться. Вырваться из кольца удалось только пятерым, в том числе и Семену. Опять спас случай — полицаи приехали на телеге, и партизаны выскочили прямо на нее, убили возчика и погнали к лесу.
Через несколько дней, грязные, усталые и голодные, они пришли к связному в деревню Волчки. Дождавшись наступления ночи, пробрались к дому, стукнули в окно. Хозяин устроил их на сеновале, а утром в деревне появились немцы. Как потом узнал пограничник, староста заметил в ночной темноте мелькнувшие тени и выследил их, сообщил в комендатуру.
Сдаться партизаны отказались. В первые же минуты боя погиб связной, давший им приют, — он тоже занял свое место в строю с винтовкой. Вторым убили приятеля Семена — Петю Голубицкого, веселою черноволосого хлопца из Кривого Рога, потом погиб Женька Колодяжный, неунывающий одессит с множеством наколок на груди и руках.
Раненый Слобода и второй партизан — Тимофей Морозов, тоже из окруженцев, попали в плен. Избитых и окровавленных их отправили в комендатуру. По дороге Морозов предпринял попытку бежать и ею застрелили, а пограничника привезли в районный городок.
И опять судьба оказалась благосклонной к лейтенанту Семену Слободе, если, конечно, можно считать благосклонностью то, что он сразу не попал в гестаповскую тюрьму, а был отправлен в лагерь, расположенный рядом с городком. Однако в тех условиях это была отсрочка, означавшая надежду на жизнь, а не долгую мучительную смерть в камере пыток. «Новый порядок» уже набрал обороты своей тупой и страшной машины уничтожения, и тюрьма, маленькая, старая, оказалась переполненной до невозможности, поэтому партизана временно поместили в лагерь.
Кормили там жидкой баландой из подмороженной гнилой брюквы, раз в день давали маленький кусок хлеба с отрубями, пленные умирали пачками, а трупы штабелями складывали у стен дощатых бараков, а потом увозили в балку. Мысль о побеге тут же завладела Семеном. Он решил как-нибудь изловчиться и попасть по другую сторону ограды из колючей проволоки вместе с похоронным транспортом. Благо, рана его была не тяжелой и он мог достаточно свободно двигаться. Но не удалось.
Зато удалось другое. В лагере нашлись люди, уже сплотившиеся в организацию, и, зная о раненом партизане, — для всех Слобода назвался Ивановым, — решили ему помочь. Поздно вечером его тайком провели в соседний барак, дали еще хранившую запах чужого пота одежду с грубо намалеванным номером на груди и предложили переодеться. Так он принял имя умершего летчика Грачевого, сбитого в воздушном бою над Березиной. Кругом все одинаково грязны и давно небриты, одинаково светились лихорадочным голодным блеском глаза на казавшихся восковыми исхудавших лицах, одинаковые потертые шинели, разбитые сапоги, рваные гимнастерки. Найти его среди такой массы схожих людей немцам не удалось. К тому же они, видимо, и не очень-то стремились искать, поверив, что пленный партизан умер.
Через два месяца Слобода бежал с группой новых товарищей. Уже имея опыт скитаний по лесам, он вывел их к затерянной в глуши деревушке, где они отогрелись, вымылись, поели. Начали искать связь с партизанами и почти уже нашли, как их взяли полицаи, рыскавшие по округе.
Снова лагерь, снова баланда из гнилой брюквы, снова колючая проволока на грубо отесанных столбах забора. Домой пленных немцы больше не отпускали, перестав заигрывать с населением и корчить из себя благодетелей белорусского народа. Ширилось партизанское движение, и завоевателям не хотелось собственными руками пополнять ряды народных мстителей. Потянулись однообразно страшные лагерные дни: холод, снег, принудительные работы по расчистке дорог, построения на плацу, лай свирепых овчарок, тревожный свет прожекторов по ночам…
Весной он бежал второй раз, вдвоем с татарином Наилем. Фамилии его он не знал, да и не стремился узнать.