То медицинское отделение, в котором я провалялся несколько суток, состояло из четырех соединенных палаток. Оно являлось частью огромного палаточного госпиталя, который растянулся на акры по сырой пустыне вдоль дороги Виа-Бальбиа. Теоретически госпиталь предназначался только для офицеров содружества и британских вооруженных сил, но количество раненых (с обеих противоборствующих сторон) было таким большим, что медики прекратили какой-либо отсев. Когда шел дождь, носилки с вновь поступавшими искалеченными и умиравшими солдатами размещали под откидные полотнища палаток или просто складывали по три-четыре в высоту в санитарных машинах и грузовиках, которые привозили их в госпиталь. Внутри палаток пространство использовалось на все сто процентов: койки были составлены в островки два на четыре, с проходами вокруг них по периметру. За первые двадцать четыре часа на соседней койке слева от меня сменились три немецких офицера. Первые два лейтенанта имели фамилию Шмидт. Я прочитал это на белых бирках размером три на пять дюймов (у союзников они были синими), которые санитары прикалывали к одеялам. Вполне возможно, что клерки в регистрационном отделе назвали немцев Шмидтами примерно так, как в Англии поступают с Томми Аткинсами.
[44]А звание лейтенанта им вписывали по той причине, что позже, когда солдаты умирали, в бумагах было проще написать «lt». В любом случае, ни один из Шмидтов не мог говорить, и они оба быстро скончались.Третьего офицера звали Эрлих, что означало «почетный». Мы с ним общались на смеси немецкого и английского языков. До войны он работал лыжным инструктором и в 1936 году был членом олимпийской команды от округа Гармиш-Партенкирхен. Он объяснил мне разницу между
— Мои кишки стать суп, — с печальной усмешкой сказал он.
Эрлих отдал мне бумажник и чековую книжку, попросив передать их его жене после окончания войны. Вместе с пищей нам выдавали по четыре сигареты «Кабестан» и по четыре пластинки жевательной резинки «Бишис». Эрлих предложил мне свой завтрак.
— Я все равно умирать до обед.
Когда немец задремал, ко мне подошел санитар. Он сообщил, что меня разыскивает офицер из полка камеронских горцев. Еще через минуту полог нашей палатки приоткрылся, и я увидел Джока. Первым делом он спросил, что меня свалило с ног. Услышав мой ответ о воспалении легких, Джок усмехнулся:
— Не так уж и плохо.
Я стал отцом! Роуз родила ребенка. Дочку! Джок не знал имя девочки. Он хотел отвести меня к своему грузовику. Но я не мог оставить Эрлиха.
— Парень, ты получил билет отсюда, — сказал Джок. — Я могу доставить тебя в Каир и даже в Хайфу. Не разыгрывай из себя героя, ладно?
Он выглядел откормленным и ухоженным. Джок служил теперь в штабе дивизии. Он принес стул, сделанный из канистры, и присел у края моей койки. О Роуз он знал только то, что с ней и с ребенком все в порядке. Джок получил от нее поздравительную телеграмму (а там дозволялось только пятнадцать слов). Ни телефонных звонков, ни фотографий.
Он достал флягу и сказал:
— Прикинь! Я стал дядей!
Мы отметили наш новый статус.
— Ты прекрасно выглядишь, Джок.
Он обращался со мной как с родственником. Его визит был ограничен временем. Он приехал в госпиталь, чтобы разыскать раненого офицера из их полка. Выискивая по спискам этого человека, Джок наткнулся на мою фамилию. Он сказал, что может потянуть за ниточки и вытащить меня отсюда — и даже устроить на санитарный корабль.
— Пневмония позволит тебе провести две недели в гостинице «Леди Лэмпсон» на Ниле, а затем ты получишь месячный отпуск для восстановления сил. Подумай, как обрадуется Роуз! Ведь ей так хочется увидеться с тобой.
Я расспросил его об успехах Восьмой армии. Джок подтвердил мои сведения о линии Марет. Сейчас середина декабря, сказал он. К февралю Роммель завершит создание оборонительных сооружений в Тунисе в районе Габеса и Сфакса. Их защищала линия Марет. Если бы я был здоров, меня отправили бы в старый танковый полк и послали в наступление, которое, похоже, станет настоящей мясорубкой. Джок сказал, что постарается вытащить меня отсюда для штабной работы. А если это не удастся, он найдет мне какую-нибудь должность в тылу — подальше от фронта.
Мой шурин старался помочь мне. Я любил его как друга. Видит Бог, он заслужил свой Боевой крест на отвороте лацкана, пробивая себе путь из Тобрука штыковыми атаками в гуще вражеских отрядов. Но чем больше он обещал забрать меня отсюда, тем сильнее я понимал, что должен вернуться в пустыню. Эрлих молча слушал. Позже, когда Джок ушел, мы продолжили нашу беседу.