Прозрачный лунный свет также проникал в комнату, запутываясь в концах раздвинутых прозрачных газовых штор синего цвета. Сочетание этих полутонов придало красоте незнакомца нечто нечеловеческое, искусственное, словно он выступал на сцене.
Лиза глазела, застыв на месте, уставившись на него, как на какое-нибудь внезапно появившееся греческое божество, например, Аполлона.
Парень был высоким, с широкими плечами и тонкой талией, но слегка узковатым в кости. Впрочем, изящество ему шло. Особенно красивыми показались ей его длинные пальцы, рождающие музыку.
Она продолжала наслаждаться чудесным зрелищем: чеканный тонкий профиль, чувственные, но не полные губы, большие карие глаза — правда, в полутьме она только разглядела, что они темные. Темные волосы красиво обрамляли его лицо, словно были искусно "разбросаны" умелым стилистом, чтобы подчеркнуть все достоинства лица и шеи.
Парень был в темной шелковистой пижаме, выгодно подчеркивающей его великолепную фигуру.
Лизе больше всего понравились его точные, отточенные движения — ни одного лишнего жеста.
Только через какое-то время он ощутил ее присутствие и резко убрал руки от клавиш, развернулся на вертящемся стуле и надменно уставился на нее.
— Кто ты? — вопрос прозвучал резко и повелительно.
— Я? — на мгновенье она действительно забыла, кто она такая. — Меня зовут Лиза. Я… приемная дочь.
— Понятно, — его губы искривились в презрительной гримасе. — Та самая побирушка из бывшего Союза. Нищая, убогая дурочка из детдома.
Он уселся поудобнее, скрестив руки на груди:
— Наверное, ты хочешь узнать, кто я такой?
С видом принца какой-нибудь великой державы, парень подбоченился:
— Меня зовут Джастин. Я настоящий, родной сын моих родителей, которым, наверное, кирпич упал на головы или их чем-то заразили в вашей убогой, дикой стране, если они решили привезти тебя к нам.
— Да, но я… я тоже умею играть, — попыталась защититься от его нападок ошеломленная девочка. От этого "ангела" она уж точно не ожидала грубых слов. От кого угодно, только не от него. Он показался ей таким красивым и совершенным. — Я могу сыграть для тебя, — умоляюще глядя на него, проговорила Лиза.
Джастин Армстронг скривился еще больше:
— Что? Дать тебе прикоснуться К МОЕМУ инструменту? Твоими грязными руками? Да ни за что на свете. Ты просто маленькая нищенка, которую подобрала моя мать, потому что выжила из ума. Ничего, я еще с ней поговорю, — угрожающе произнес он, сжимая кулаки. — Засорять наш дом таким ничтожеством, как ты… Это ж надо было такое придумать.
На некоторое, очень короткое время, повисла тишина.
— А теперь убирайся из моих комнат, — показав рукой на выход, с ожесточившимся лицом приказал Джастин. — Ты отвратительней целой своры бездомных псов и нищих.
Со сжавшимся сердцем, униженная, Лиза выскочила из комнаты, помчалась вниз по лестнице, чуть не свалившись с нее, забежала к себе, закрыв дверь.
Кинувшись обратно в постель, она долго плакала, не утирая слезы.
Боль резала по сердцу, словно острым ножом. Будто прошлое настойчиво возвращалось по ее душу и насильно напяливало на нее шкуру ничтожество, хотя она уже считала, что навсегда сбросила ее, став принцессой.
На следующее утро она долго умывалась холодной водой, чтобы не были заметны покрасневшие от слез глаза. Тщательно одевшись и причесавшись, она спустилась к завтраку в столовую, куда ее провела вызванная звонком Роза.
Она знала, что удивительно хороша в светло-розовом платьице с белыми лентами и завязанными в хвост густыми волосами.
Зеркало подтвердило ее догадки. С самого детства, заглядываясь на свое отражение, она забывала про все на свете. Лучшее лекарство от всех бед — созерцание собственного совершенства.
Внизу за столом уже сидели Стив с женой. Дженифер ласково улыбнулась ей. Но тут Лиза заметила, что недалеко от них сидит Джастин.
Ее сердце рухнуло куда вниз — и она сама чуть не упала с лестницы, оступившись. Теперь она могла разглядеть его еще лучше.
Юноша — на вид ему было не больше семнадцати, он выглядел намного моложе, чем в полутьме комнаты.
Безукоризненная светлая рубашка, слегка растрепанные волосы, идеальная белая кожа — все это приковало ее взгляд, как и его глаза.
Только сейчас, при ярком утреннем, хоть и приглушенном светлыми шторами освещении, она смогла разглядеть их цвет.
Они были большими, с длинными черными ресницами, глубокого каре-янтарного цвета, словно смесь гречишного меда и янтаря.
— Она что, будет есть с нами? — возмущенно воскликнул Джастин, швыряя на стол скомканную салфетку. — Дорогие мои родители, я вас, конечно, очень люблю, но этого не потерплю. С меня хватило твоей предыдущей игрушки, мама. Ты тоже таскала эту блошистую болонку по всему дому. Но, по крайней мере, не заставляла меня есть с ней за одним столом. Пусть жрет у себя. Иначе за этим столом никогда больше не будет меня.
Лиза стояла, оглушенная, словно ударенная по голове. Она ощущала, как ее щеки ярко горят от стыда — такого унижения она не испытывала уже давно.
Стив даже убрал свою газету и строго уставился на них: