Раджабов молча нажимает кнопку в верхней части корпуса и, дождавшись, когда погаснет дисплей, отсоединяет аккумулятор, кладет его в дипломат, а сам телефон кладет обратно на стол. Между тем Сашка берет в руки папку с бумагами и бегло их просматривает. Перехватив мой вопросительный взгляд, он утвердительно прикрывает веки. Я облегченно вздыхаю. Если бы там не было той — всего лишь одной! — бумаги, то вся эта операция теряла бы всяческий смысл. Если честно, то о том, чтобы эта бумага там всенепременно была, мы позаботились заранее. Но чем черт не шутит…
Протокол изъятия Раджабов подписывать категорически отказался:
— Это не мой порошок — я ничего подписывать не буду!
— Как хотите… — лениво пожимает плечами Шилов. — Вам же хуже.
— Да поймите вы — не мое это!!! Спросите кого хотите — все вам скажут, что я такими делами не занимаюсь!
— Саша! — с деланым пафосом вопрошает Андрей Павлова. — Скажи: занимается гражданин Раджабов «такими делами» или нет?
— Занимается! — послушно кивает тот.
— Да я… — начал было кавказец оправдываться, но Шилов строго прикрикнул:
— Все! Вы сами сказали: спросите кого хотите. Я захотел спросить его. — Андрей указывает на Сашку. — Он ваши слова не подтвердил, так что теперь молчите.
Через пятнадцать минут (пришлось еще составлять акт отказа задержанного от подписания протокола — играть надо по правилам!) мы уже едем в контору. Да простят меня коллеги из других отделов, оставшиеся в кафе, но происходящее там меня больше не интересует. Наш подопечный ведет себя тихо. Правда, когда мы только отъехали, он снова попытался было выяснить, за что его арестовали и куда мы направляемся, но Павлов, сидевший рядом, вместо ответа деловито потрогал наручники, надетые на запястья Раджабова, и участливо поинтересовался:
— Не жмет?
— Нет… — буркнул тот, уставился в окно и, насупившись, дальше сидел молча.
Сразу по прибытии на место клиент был посажен в коридоре на стул и пристегнут наручниками к батарее парового отопления — ему, извините за каламбур, надо немного поостыть. А нам надо вначале перекусить, а потом и еще кое-что сделать, прежде чем приступить ко второй части «марлезонского балета».
Спустя примерно двадцать минут вроде бы созревшего клиента завели в кабинет, сняли с него браслеты и усадили перед моим столом.
— Ну так что, гражданин… — Я заглядываю в паспорт задержанного, хотя прекрасно помню, что там написано, — …Раджабов, вспомнили, откуда у вас эти пакетики?
— Я уже говорил вам, что не знаю, откуда они. Это не мое, мне это подбросили!
— Точнее: не знаете или же подбросили?
— Да я вам матерью клянусь, что…
— Как мать зовут?! — строгим голосом перебиваю я.
— Лейла… — удивленно отвечает кавказец после секундного замешательства.
— А как вы можете это доказать? В вашем паспорте таких данных нет!
Раджабов недоуменно замолк, не зная, что ответить.
Любому оперу давно известно, что при первоначальном — по горячим следам, так сказать, — допросе задержанного иногда весьма полезно с умным видом и строгим голосом задать ему самый что ни на есть идиотский вопрос. Это психологически действует на клиента, который вдруг теряется и начинает либо путаться в элементарных вещах, либо нести такую околесицу, что уличить его во лжи не представляет никакого труда. А дальше цепочка раскручивается в обратном порядке, и под сомнение ставится уже буквально все сказанное, даже если он заявил, что Волга впадает в Каспийское море[5]
. Просто, как гвоздь, но и работает так же безотказно.— Так что знаем мы, как вам это подбросили! — Я продолжаю разыгрывать спектакль. — Вы думаете, что вы первый, кто так говорит? Да из десяти человек, которые обычно сидят на вашем месте, девять утверждают то же самое — что это им подбросили. А потом выясняется, что у них на квартире…