— Как видите, ваш силлогизм не выдерживает критики. Думаю, вы ошиблись в самой постановке вопроса. — Он выпрямился и продолжил на ходу, методично курсируя вдоль доски. — Ну а если серьезно, то с точки зрения теории здесь нет противоречия. Партийная совесть, а именно о ней, если я правильно понял, вы ведете речь, в идеале должна совпадать как с профессиональными требованиями, предъявляемыми народному судье, так и с нравственными критериями и гражданскими убеждениями, которые он исповедует и которыми руководствуется при исполнении своего служебного долга…
Было видно, что ответ найден им не сейчас, а извлечен из неисчерпаемого запаса домашних заготовок. Изложив его, кандидат не удовлетворился этим и подвел итог в том же назидательном духе.
— Вы привнесли в свой вопрос субъективный фактор, а их количество столь велико, что безграничным становится и количество выводов, к которым мы придем, если углубимся в затронутую проблему. — Он поискал Мишаню глазами, нашел и кивнул, приглашая садиться. — Не смущайтесь, молодой человек, все это пленной мысли раздраженье, как сказал поэт. Мне понятны истоки вашего максимализма, однако, поверьте, он малопродуктивен. Пойдя по этому пути, в конечном счете обязательно вернешься к тому, с чего начинал. Это как на карусели: чем больше кружишься, тем вернее теряешь ориентиры. — В его лице мелькнуло что-то, отдаленно похожее на участие. — Не думаю, что сумел вас убедить, но это, согласитесь, и ни к чему: поиск истины — неотъемлемое право индивида.
— Вы не совсем верно меня поняли, — возразил Мишаня. Он проигрывал и вынужден был спасать репутацию в глазах товарищей. — Меня интересует чисто практическая сторона дела, частный случай.
— Вот как? — холодно отреагировал кандидат. — В таком случае продолжайте.
Он давал понять, что вполне оценил настойчивость оппонента, но всему есть предел, в том числе и его терпению.
— У меня еще один вопрос, — Мишаня продолжал стоять, несмотря на разочарованный шумок в аудитории.
— Да, конечно.
— Откровенно говоря, не знаю, стоит ли? — Он изобразил смущение и, как бы преодолевая его, добавил: Понимаете, скоро экзамен по вашему предмету, а я живу на стипендию.
— Ну и что? — не уловил подвоха кандидат. — Причем тут ваша стипендия?
— Боюсь, не скажется ли моя сегодняшняя активность на успеваемости — у меня уже есть два «хвоста».
Задние ряды дружно загудели, разгадав и одобрив маневр товарища.
— Можете не беспокоиться, — кандидат обиженно поджал губы. — Спрашивайте, я вас слушаю.
— Скажите, правда ли, что перед тем, как защитить диссертацию и перейти на преподавательскую работу, вы много лет были народным судьей?
— Да, был, — его большое круглое лицо стало непроницаемым и официальным, как на фотографии для листка по учету кадров. — А что вас не устраивает?
— Ничего. Просто интересно услышать от практика, какие ощущения испытывает человек, когда ему пытаются дать взятку или звонят из высоких инстанций накануне слушания дела? Ведь вам, наверно, звонили, и не один раз?
Преподаватель автоматическим жестом снял очки, протер их мятым клетчатым платком, снова водрузил на переносицу. Сунул платок в карман, тут же вытащил и переложил в брюки.
— Ваш вопрос не кажется мне корректным, — наконец ответил он, в полной тишине потоптался на месте, вернулся к трибуне, мазнул взглядом по спрятанному в ней конспекту. — Внимание, товарищи, внимание, — без всякой надобности постучал костяшками пальцев по столу, — прошу не отвлекаться… Вернемся к нашей теме… — Пошуршав страницами, нашел нужное место. — Мы остановились на том, какое внимание следует уделять мотивировке определений, которые выносятся не в совещательной комнате, а непосредственно в зале суда…
Аудитория посчитала представление оконченным, и гул возобновился с прежней силой.
Мишаня опустился на скамью, спрятался за широкой спиной Василия.
Настроение было испорчено, и винить в этом следовало самого себя. Вместо легкой изящной импровизации, безобидной шутки завязалась глупая тяжеловесная перепалка, закончившаяся едва ли не прямым вымогательством — уж что-что, а это никак не входило в его планы.