– Это я вас не увижу! – выкрикнула Шнырова с безопасного расстояния. – И вас, и эту школу, и эту дыру чертову! Мы в Москву уезжаем! Вот!
Шнырова харкнула в нашу сторону.
– Уезжаем! – снова крикнула она. – А вы тут останетесь торчать!
Дрондина, кривясь, выбирала из прически колючки.
– Да вы и тут не останетесь! – не унималась Шнырова. – Тут все нарушат! Не будет никакого Лога!
– Почему не будет? – не понял я.
– Потому что тут все на фиг оптимизируют! Все!
– Да она дура просто, – сказала Дрондина. – Слабоумная.
– Сама слабоумная! – огрызнулась Шнырова. – Жиробаска!
Дрондина в очередной раз включила телефон.
– Мама, не бей меня! – крикнула Шнырова из телефона.
– Не бей меня мама! – передразнила Дрондина. – Я и так ушибленная!
Шныровой и Дрондиной по тринадцать, мне четырнадцать, но я умный. Лето началось.
День начала лета
Ночью я просыпался. Шумели тополя, возле дома Дрондиных взвывал к луне тоскующий Бредик, я думал. Про то, что сказала Шнырова.
Шнырова врунья. Врет, как носом дышит. А потом наблюдает, как люди об ее вранье спотыкаются, обычно издали наблюдает, чтоб не поколотили. Хотя, если ее и поколачивают, Шнырова не очень расстраивается, привычная. Да и, если честно, связываться с ней не особо хотят – Шнырова пинается коленями и больно бьется локтями, поэтому ее лупят, когда отступать некуда.
Подумал про Шнырову – Шнырова приснилась. Мне снилось, что я еду в горку на велосипеде и зачем-то везу на багажнике Шнырову. Шнырова в моем сне весила как Дрондина, если не больше, и педали было крутить весьма нелегко, приходилось налегать, а подъем никак не заканчивался. Не заканчивался, и не заканчивался, и не заканчивался, и не заканчивался, и начинало казаться, что мы скатываемся назад.
А Шнырова все время говорила «иго-го, иго-го».
Я застрял во сне, выбраться из него не получалось, мне часто снится сон про подъем в Туманный Лог на велосипеде. Должен сказать, что подъем тяжел и без Шныровой, с ней же он стал мучителен крайне.
Наверное, я спал с открытыми глазами.
Не исключаю, что Шнырова прокралась в мою комнату через открытое окно и смотрела, как я сплю. Дрондина, к примеру, считала, что Шнырова нередко прокрадывалась и смотрела, вызывала кошмары, а однажды Шнырова пробралась к Дрондиной и подложила ей в кровать дохлого ежа. Так утверждала Дрондина. Шнырова же уверяла, что несчастный еж заблудился на запах сала, а Дрондина примяла его во сне своей грузной фигурой, не заметила и задавила насмерть, расплющила в лепешку.
Я проснулся и ощупал постель вокруг, не нашел ежа, змеи или ящерицы, попил воды и уснул снова. Но Шнырова не отпустила, снилась и снилась, окончательно я проснулся в восемь, глубоко в дне Шныровой.
День Шныровой всегда отличается от дня Дрондиной. В прошлом году я с научными целями вел записки и нащупал несколько закономерностей.
В день Шныровой возможны землетрясения. Не у нас, но в Корее, на Огненной Земле, на Филиппинах.
В день Дрондиной часто идет дождь, снег и вообще слякоть.
В день Ш. легко вывихнуть палец, я умудрился целых два раза.
В день Д. хорошо клюет рыба.
В день Ш. лучше отвечать у доски, как правило, зарабатываются «пятерки».
В день. Д. опасно врать – себе дороже выйдет.
В день Ш. случается странное.
В день Д. перегорают лампочки, хотя по всей логике они должны перегорать в день Ш.
Сегодня солнце, палец ноет и землетрясение в Индонезии.
Сама Шнырова околачивалась вокруг моего дома, бродила под окнами и кашляла, а когда надоело, ушла к тополям и качалась на шине. Она частенько с утра своего дня рыщет вокруг моего дома, она непоседлива и не любит спать долго.
На тополя в Туманном Логе один я могу взобраться, ну, еще мой отец раньше. У Шныровой отец низкорослый, руки у него короткие, а пузо круглое, с таким на толстое дерево не залезешь. У Дрондиной папка худой, но у него на левой руке двух пальцев не хватает, не налазишься. Так что тополя мои, хотя и Саша, и Наташка много раз просились, чтобы я взял их наверх.
Ага, сейчас. Не, тополя мои. Но если кто хочет посидеть под ними в тени, или на шине покачаться, я не против. Ну и СМС-ки я тоже отправляю, потому что сеть у нас ловится исключительно с тополя, да и то с самой вершины.
Я оделся и выглянул в окно.
Качаться у Шныровой плохо получалось из-за малого веса, большая ветка тополя не прогибалась и не пружинила, так что Шнырова раскачивалась слабо, много бегала и мало летала, и в конце концов сорвалась и с размаха немного грохнулась о землю. Хрустнула так, что слышно. Впрочем, сразу поднялась на ноги, несмотря на свою худобу, Шнырова крепкая, как Терминатор, сколько не бей – не гнется, не ломается.