От мгновенного перемещения Дарёна на некоторое время потеряла дар речи. Одно дело — слушать об этом в рассказах матери, и совсем другое — испытать на собственной шкуре. Млада же, словно не заметив её удивления, присела на корточки и принялась собирать ягоды в большую корзину. Клюква была уже вся сплошь спелой — хоть горстями греби, чем Дарёна и занялась по примеру женщины-кошки, чтобы как-то справиться со своим изумлением от необычайного способа передвижения. Мурашки ещё бегали по её коже, а в корзинку уже сыпались блестящие алые ягоды. Бросив в рот пару штук, Дарёна скривилась: кислятина…
«Это тебе не малина, — усмехнулась Млада. — Часть с мёдом смешаем, а часть можно водой залить — не испортится до следующего урожая».
Обе корзины наполнились быстро, но такой дивный день не хотелось проводить в четырёх стенах, и Дарёна с Младой, подыскав место посуше, набрали кучу валежника на костёр. Прищуренные глаза женщины-кошки зорко устремились вдаль, на голубую гладь воды, поросшую камышом и прочей болотной травой.
«Надо же, кряква не улетела на зимовку, — пробормотала она. — А зря, потому что сейчас она станет нашим обедом».
Дарёна вгляделась, но ничего, кроме тёмно-рыжих зарослей камыша, не увидела. Где-то там притаилась незаметная её глазу утка… Пространство водянисто колыхнулось, Млада обратилась в чёрный вихрь, а уже через пару мгновений вернулась с птицей в руке. Дарёна вновь онемела, а Млада преспокойно уселась на сухой поваленный ствол и принялась ощипывать ещё тёплую тушку. Утка попалась крупная.
«Клюква как раз кстати, — проговорила женщина-кошка деловито. — Вот только мёду ещё бы не помешало… И трав пахучих. А соль у меня всегда с собой. Погоди, я мигом домой слетаю!»
Чудо шагнуло из-за плеча и мягко обняло Дарёну. И она не променяла бы его ни на какие сокровища земли, никогда! Чистая и холодная синева неба над головой, рыжая грива трав, ягодный ковёр под ногами, запах дыма и прощальное, едва уловимое тепло солнца на щеке — что могло быть лучше? А ещё задумчивая нежность в глазах Млады — лесная, сосново-незабудковая. Выпотрошенная и ощипанная утка, обёрнутая в капустные листья, пеклась в неглубокой ямке под костром, на подстилке из сухой горячей золы, а в котелке булькало варево из клюквы с мёдом, духмяными травами, кореньями и щепотью сушёных можжевеловых ягод… И как-то сам собою у Дарёны вырвался вопрос:
«Почему ты оборвала тот сон? Хорошо же было…»
Снова на лоб Млады легла тень, и под сердце к Дарёне холодным ужом заползло нехорошее чувство.
«Мать твоя вот так же… с княгиней встречалась, — последовал ответ. — Во сне. Видно, это у тебя от неё. А у нас с тобой всё по-другому будет. По-настоящему, наяву».
Дарёне показалось — это варенье из горьковатого осеннего солнца с мёдом и мятой тепло пролилось ей на губы и щекотно заполнило рот. В первый миг она задохнулась от внезапности и всепоглощающей мягкости творящегося с ней волшебства, которое раскинуло над ней шепчущий полог из золотой листвы. Солнце шагало крошечными ногами-лучиками по коже, а дыхание растаяло за ненужностью: грудь наполнилась сладким, росисто-прозрачным мучением. Небесная тетива натянулась, захватив с собой тело и душу Дарёны. Терзаясь и умирая на ней, как зверь в силках, Дарёна уцепилась за оборванную жилу сна о кошке, и всё, что не успело случиться в нём, излилось в неё из этой жилы сейчас. Тетива запела — выстрел — попадание в цель… Пронзённая нежной стрелой, девушка раскинулась на поющей земле, среди алого ягодного моря, такая ослепительно живая, что казалась себе умершей и освободившейся от телесной оболочки.
Всё дальнейшее было сродни возвращению с небес. Почти не греющее солнце улыбалось с грустью старухи, вспоминающей свою первую любовь, земля устало шелестела рыжими космами высокой травы, а Млада, обжигаясь и дуя на пальцы, освобождала готовую утку от размякших печёных листьев капусты.
«Ух… Пускай остынет малость».
Для неё всё было обычно и обыденно, а может, она лишь притворялась. Пронзив Дарёну таким головокружительным поцелуем, она как ни в чём не бывало помешивала в котелке клюквенную приправу, а потом расстелила на траве чистый кусок холстины. Загадочно пряча взгляд в тени ресниц, она разделала на ней тушку утки; куски мяса, отделённые от костей, испускали вкусный парок.
Наверно, это было нужно и правильно — после прогулки по облакам вновь ощутить земную жизнь, где в каждой простой вещи скрывался глубокий и вечный смысл. Дышать ветром, осенью, небом. Окидывать взглядом ягодное изобилие, словно просыпанное щедрой рукой из огромной корзины. Млада сидела на поваленном стволе, расставив длинные ноги в высоких сапогах; вонзив охотничий нож в кусок мяса, она обмакнула его в клюквенную приправу и отправила в рот. Дарёне не нравилась слишком жирная утиная шкурка, и она сдирала её.
«Привереда», — усмехнулась Млада.