…Что это было?! Меня оглушило, и я отключился на несколько секунд. В голове что-то заклинило, в ней не было ни одной мысли, только звенели, отдаваясь затухающим эхом, последние фразы Вадима. Тело как-то обмякло и обессилило. Не в силах сделать ни шага, я стоял и тупо смотрел, как Вадим уходит, размахивая руками и продолжая что-то говорить, даже не заметив, что остался один.
Я повернулся и не пошёл, а медленно побрёл в противоположном направлении. Никогда не стихающий на Острове ветер легонько подтолкнул меня в спину, иначе мне, наверное, не удалось бы стронуться с места. Больше всего в этот момент я боялся, что Вадим обернётся и окликнет меня. Если это случилось бы, я мог, как Валеев, не совладать с собой.
Так что же произошло? Я ещё не до конца осмыслил случившееся, но уже понял, что отныне наши с Вадимом пути разошлись. Разошлись бесповоротно. И не потому, что сейчас мы шли в разные стороны. С абсолютной ясностью, со спокойной обречённостью я осознал, что после его слов между нами разверзлась самая непреодолимая пропасть на свете – мировоззренческая. Его слова никогда не будут забыты мною. Не получится, как в компьютерных играх, вернуться назад во времени и попытаться предотвратить случившееся. Прежние близкие, доверительные, партнёрские отношения, выстраивавшиеся годами, рухнули в одну секунду.
Разлом произошёл по вопросу, по которому не возможны компромиссы. Для меня недопустимо спокойно, как ни в чём ни бывало, общаться с человеком, который хоть однажды так отозвался о моей стране и моём народе.
Я и раньше подозревал, что Вадим из тех, кто предпочитает любить Родину издалека, поэтому полагал, что рано или поздно он обоснуется в своей австрийской деревне. Но при этом даже не допускал мысли, что он не любит, ненавидит и, главное,
И до этого вечера я отнюдь не во всём соглашался с Вадимом. Мне претила крайность его позиции и чрезмерная категоричность высказываний. Однако до сих пор оставалась возможность для дискуссии и поиска компромисса, которая теперь исчезла.
Всё, что я знал о Вадиме, все его слова и поступки теперь наполнились новым содержанием. Я вспомнил, как он несколько раз с придыханием рассказывал о своём то ли дедушке, то ли прадедушке-белогвардейце, всякий раз подчёркивая, что тот был потомственным дворянином. Я не придавал этим рассказам никакого значения, но сам Вадим, должно быть, никогда не забывал о том, что в его жилах течёт «голубая» кровь, не такая, как у всех.
Его отец-доцент года полтора или два провёл на стажировке в Англии, для чего ему пришлось предварительно вступить в КПСС (раньше говорили: «пролезть в партию»). В молодости Вадим взахлёб пересказывал восторженные впечатления папаши о жизни на Западе, о Париже, в котором тот побывал проездом.
Ну, был я в этом Париже. Что сказать? Да дыра дырой! Я так и не понял, по какой такой причине им принято восторгаться. Москва мне нравится куда больше. Однако на детскую психику Вадима рассказы отца, судя по всему, оказали сильнейшее влияние. Теперь-то ясно, что родитель сумел передать сыну своё отношение к забугорной жизни и собственному отечеству. Ещё бы! Если тебе с детских лет вместо сказок с придыханием рассказывают о прекрасной Загранице и вдалбливают в сознание мысль, что твоя Родина самая убогая, дикая и отсталая, ты неизбежно станешь преклоняться перед этой сказочной страной и не просто не любить, а