Читаем Отче наш полностью

Не только усталость подсказывает ему этот запретный шаг. Знает: любой непорядок на рабочем месте бригады — это вред прежде всего Андрею Макурину. Все больше убеждается Иван, что осуществить подсказанное Устиньей Семеновной в шахте не так-то просто, надо ждать случая, а когда он представится — такой случай?

Оттого и растет желание вредить Макурину по мелочам. Хоть этим при случае можно козырнуть перед старухой Пименовой.

Не знает Ванюшка Груздев, подговаривая Пахома на выбивку стоек, на какой опасный шаг идет сам.

— Эх, не нажить бы беды! — нерешительно поглядывает на стойку Пахом. Потом смотрит туда, в темный зев штрека, куда им нужно идти за крепежным лесом, и машет рукой: — А-а, была не была, давай!

Взмахом топора подрубает почву возле стойки. Присмотревшись к движениям Пахома, подходит к следующей стойке и Ванюшка…


Штабелек крепежных стоек там, где работает бригада, растет. Никто не обращает внимания на то, что концы лесин свежезачищены топором — до того ли людям, занятым работой? Только Андрей вскоре одобрительно машет Лагушину, появившемуся вслед за Ванюшкой с новой стойкой:

— Хватит пока! Давайте на установку…

Косит на Пахома смеющиеся глаза Ванюшка: понял? Даже похвалили вроде…

Неожиданно прекращается гудение буровых молотков. Сильная волна воздуха налетает на застывших в недоумении людей. С грохотом рушатся подмостки у груди забоя. Облако густой пыли взметнулось, закрывая отшатнувшихся к боковым стойкам горняков.

— Обвал! — скорее с догадкой, чем утвердительно кричит кто-то. Мелькают стремительными зигзагами шахтерские лампочки, и у всех одна траектория — туда, к выходу. Но в той стороне и произошел обвал, и кто знает — не осядет ли там снова земля?

— Все сюда! — останавливает ребят Андрей, мгновенно прикинув, что предупредить движение в опасную зону должен он, бригадир.

Степан Игнашов стоит рядом.

— Узнай-ка, далеко ли это? — говорит ему Андрей.

И тот уходит, и все настороженно наблюдают, как желтым пятном все дальше и дальше скользит по ребристым стенам горных выработок пучок света. Это продолжается недолго: свет замирает, и Андрей догадывается, что Степан достиг завала. Вскоре Игнашов возвращается.

— Метров полтораста отсюда, — хрипло говорит он. — В том месте, где едва не прорвалась вода…

Растерянно переглядываются между собой Пахом и Ванюшка, торопливо отводят друг от друга глаза.

При дальнейшем обследовании места завала выясняется, что воздушная магистраль и электрокабель повреждены.

— Ну, загорать будем? — усаживаясь на почву, говорит Леня Кораблев. — Наверху теперь кутерьма, а здесь сиди, сложа руки…

— Чего ж сидеть? — отзывается Степан. — Не из пансиона благородных девиц. Лопаты ж у нас есть!

— Сидеть, конечно, не будем, — роняет Андрей, приглядываясь к стене породы. — Всем тут не уместиться, а человека по три станем пробивать выход. Может, и завал-то небольшой.

Он подходит вплотную к стене, ударяет несколько раз топором по ней. Удары даже не отдаются звуком, а мягко, глухо всплескиваются тут же, у груди забоя.

— М-да, — невесело произносит Кузьма. — Как в фамильном склепе графов Строгановых. Персональных гробов только не хватает.

Это звучит мрачно, неожиданно напомнив каждому из попавших в западню ребят о печальных случаях, происходивших иногда с людьми, замурованными в завале.

Андрей обводит взглядом хмурые лица, и ни на одном не находит спокойного выражения. Даже обычно выдержанный, уравновешенный Степан Игнашов, раздумчиво закусив губу, размышляет о чем-то невеселом.

— Ну вот что, ребята, — шумно шагает Андрей к разлегшемуся Кузьме, и решительные нотки в его голосе заставляют бригаду зашевелиться — Сидеть не будем… Айда назад, к углепогрузочной машине! Разберем инструмент, какой есть, и — за дело! Иначе закиснем.

Он идет от завала к машине. Недружно тянутся за ним и остальные ребята. Лишь Кузьма Мякишев остается лежать на куче породы с закинутыми за голову руками, не спешит тревожить утомленное тело.

— Айда! — кричит ему Пахом, а самому неизвестно, почему вдруг захотелось броситься к Кузьме, встряхнуть его и бежать, бежать вслед ушедшим к машине ребятам. — Слышишь, Кузьма?

— Валяйте, торопиться некуда, — неохотно отзывается Кузьма, оставаясь спокойно лежать на груде породы.

Пахом поглядывает на стойки рядом с Кузьмой. Так и есть… Обвал дальше, чем брали они с Ванюшкой лесины. Последний станок они взяли совсем близко от работавшей тогда машины, там, где стоит сейчас Пахом.

«Неужели кто-нибудь заметил? — испуганно думает Пахом. — Эх, идиот! Что я его послушал, этого Ивана-дубину? Надо было…»

Перейти на страницу:

Похожие книги

Дом учителя
Дом учителя

Мирно и спокойно текла жизнь сестер Синельниковых, гостеприимных и приветливых хозяек районного Дома учителя, расположенного на окраине небольшого городка где-то на границе Московской и Смоленской областей. Но вот грянула война, подошла осень 1941 года. Враг рвется к столице нашей Родины — Москве, и городок становится местом ожесточенных осенне-зимних боев 1941–1942 годов.Герои книги — солдаты и командиры Красной Армии, учителя и школьники, партизаны — люди разных возрастов и профессий, сплотившиеся в едином патриотическом порыве. Большое место в романе занимает тема братства трудящихся разных стран в борьбе за будущее человечества.

Георгий Сергеевич Березко , Георгий Сергеевич Берёзко , Наталья Владимировна Нестерова , Наталья Нестерова

Проза / Проза о войне / Советская классическая проза / Современная русская и зарубежная проза / Военная проза / Легкая проза
Вишневый омут
Вишневый омут

В книгу выдающегося русского писателя, лауреата Государственных премий, Героя Социалистического Труда Михаила Николаевича Алексеева (1918–2007) вошли роман «Вишневый омут» и повесть «Хлеб — имя существительное». Это — своеобразная художественная летопись судеб русского крестьянства на протяжении целого столетия: 1870–1970-е годы. Драматические судьбы героев переплетаются с социально-политическими потрясениями эпохи: Первой мировой войной, революцией, коллективизацией, Великой Отечественной, возрождением страны в послевоенный период… Не могут не тронуть душу читателя прекрасные женские образы — Фрося-вишенка из «Вишневого омута» и Журавушка из повести «Хлеб — имя существительное». Эти произведения неоднократно экранизировались и пользовались заслуженным успехом у зрителей.

Михаил Николаевич Алексеев

Советская классическая проза