Душой, телом, а порой тем и другим сразу я жил в Нью-Йоркском районе Гринвич-Виллидж с конца 40-х и до середины 60-х — то есть в те годы, за которые было написано большинство этих рассказов. Я лично знал двадцать или тридцать вариаций на тему Морниела Метьюэя — и каждый из них точно так же верил в свою гениальность, только многие из них своей зубастой хищностью заметно превосходили моего вымышленного персонажа. С двумя наиболее достойными и многообещающими я дружил еще с колледжа — с Гарольдом Пэрисом и Ирвином Эйменом. Я всегда считал, что одного из этой пары спустя век или два назовут настоящим мастером. И он — не буду уточнять, кто из двух — послужил талантливым прототипом Морниела — вплоть до реплики про Пикассо и Руо. Он же, только в более зрелом возрасте, стал одним из прообразов м-ра Глеску.
Позвольте добавить еще, что во времена, когда я познакомился с этими парнями в Высшей школе Авраама Линкольна, я собирался уже стать писателем, но гораздо больше восхищения питал к живописи. Спроси меня тогда, кем бы мне хотелось стать больше, Шекспиром или Рембрандтом, Джонатаном Свифтом или Полем Сезанном, я бы жевал губу, дергал бы себя за волосы, но в конце концов выбрал бы художника. Однако с годами мне пришлось осознать, что дарованная мне толика таланта лежит в области литературы, а не изобразительных искусств. Вот вам и второй прообраз м-ра Глеску. Увы.