Читаем Падший ангел полностью

Падший ангел

Глеб Горбовский - один из самых известных ленинградских (а ныне санкт-петербургских) поэтов-`шестидесятников`, `последний из могикан` поколения Николая Рубцова, Владимира Соколова, Иосифа Бродского. Достаточно вспомнить его `блатные` песни 50 - 60-х годов: `Сижу на нарах, как король на именинах…`, `Ах вы, груди, ах вы, груди, носят женские вас люди…`. Автор более 35 поэтических и прозаических книг, он лишь в наше время смог издать свои неопубликованные стихи, известные по `самиздату` и `тамиздату`. Глеб Горбовский 90-х годов - это уже новое, яркое явление современной русской поэзии, последние стихи поэта близки к тютчевским традициям философской лирики. Сборник издается к 70-летию со дня рождения и 50-летию творческой деятельности Глеба Горбовского.

Глеб Яковлевич Горбовский

Поэзия / Стихи и поэзия18+


Глеб Горбовский

Падший ангел

Стихотворения

Москва

2 0 0 1

УДК 882

ББК 84(2Рос-Рус)6-5


Г 67

Оформление художника Е. Ененко

Горбовский Глеб

Г 67 Падший ангел: Стихотворения. — М.: Изд-


во ЭКСМО-Пресс, 2001. - 384 с, илл.

I8ВN 5-04-007285-6

Глеб Горбовский — один из самых известных ленинград-


ских (а ныне санкт-петербургских) поэтов-«шестидесятни-


ков», «последний из могикан» поколения Николая Рубцова,


Владимира Соколова, Иосифа Бродского. Достаточно вспом-


нить его «блатные» песни 50—60-х годов: «Сижу на нарах, как


король на именинах...», «Ах вы, груди, ах вы, груди, носят


женские вас люди...». Автор более 35 поэтических и проза-


ических книг, он лишь в наше время смог издать свои не-


опубликованные стихи, известные по «самиздату» и «тамизда-


ту». Глеб Горбовский 90-х годов — это уже новое, яркое


явление современной русской поэзии, последние стихи поэта


близки к тютчевским традициям философской лирики.

Сборник издается к 70-летию со дня рождения и 50-летию


творческой деятельности Глеба Горбовского.

УДК 882

ББК 84(2Рос-Рус)6-5

I8ВN 5-04-007285-6


«Издательство «ЭКСМО-Пресс», 2001

Николай Рубцов

В ГОСТЯХ

Глебу Горбовскому

Трущобный двор. Фигура на углу.


Мерещится, что это Достоевский.


И желтый свет в окне без занавески


Горит, но не рассеивает мглу.


Гранитным громом грянуло с небес!


В трущобный двор ворвался ветер резкий,


И видел я, как вздрогнул Достоевский,


Как тяжело ссутулился, исчез...

Не может быть, чтоб это был не он!


Как без него представить эти тени,


И желтый свет, и грязные ступени,


И гром, и стены с четырех сторон!

Я продолжаю верить в этот бред.


Когда в свое притонное жилище


По коридору в страшной темнотище,


Отдав поклон, ведет меня поэт...

Куда меня, беднягу, занесло?


Таких картин вы сроду не видали.


Такие сны над вами не витали,


И да минует вас такое зло!

...Поэт, как волк, напьется натощак.


И неподвижно, словно на портрете,

Все тяжелей сидит на табурете


И все молчит, не двигаясь никак.

А перед ним, кому-то подражая

И суетясь, как все, по городам,

Сидит и курит женщина чужая...

— Ах, почему вы курите, мадам! —

Он говорит, что все уходит прочь

И всякий путь оплакивает ветер,

Что странный бред, похожий на медведя,

Его опять преследовал всю ночь,

Он говорит, что мы одних кровей,

И на меня указывает пальцем,

А мне неловко выглядеть страдальцем,

И я смеюсь, чтоб выглядеть живей.

И думал я: «Какой же ты поэт,

Когда среди бессмысленного пира

Слышна все реже гаснущая лира,

И странный шум ей слышится в ответ?..»

Но все они опутаны всерьез

Какой-то общей нервною системой:

Случайный крик, раздавшись над богемой,

Доводит всех до крика и до слез!

И все торчит.

8 дверях торчит сосед,

Торчат за ним разбуженные тетки,

Торчат слова,

Торчит бутылка водки,

Торчит в окне бессмысленный рассвет!

Опять стекло оконное в дожде,

Опять туманом тянет и ознобом...

Когда толпа потянется за гробом,

Ведь кто-то скажет: «Он сгорел... в труде».

9 июля 1962


5 0 — 6 0-е годы

ФОНАРИКИ НОЧНЫЕ

Когда качаются фонарики ночные


и темной улицей опасно вам ходить, —


я из пивной иду,


я никого не жду,

я никого уже не в силах полюбить.

Мне лярва ноги целовала, как шальная,

одна вдова со мной пропила отчий дом.

А мой нахальный смех

всегда имел успех,

а моя юность пролетела кувырком!

Сижу на нарах, как король на именинах,

и пайку серого мечтаю получить.

Гляжу, как кот, в окно,

теперь мне все равно!

Я раньше всех готов свой факел погасить.

Когда качаются фонарики ночные

и черный кот бежит по улице, как черт, —

я из пивной иду,

я никого не жду,

я навсегда побил свой жизненный рекорд!


Череповец, 1953


юность

Пили водку, пили много,


по-мужицки пили — с кряком.


А ругались только в бога,


ибо он — «еврей и скряга».

Кулаки бодали дали,


кулаки терзали близи.


На гвозде висевший Сталин


отвернулся в укоризне.

Пили водку, пили смеси,


пили, чтоб увидеть дно!


Голой жопой тёрся месяц


о немытое окно.

визит

Из цикла «Незабываемый 37-й»

Постучали люди в черном.


Их впустили, как своих.


Папа мой сидел в уборной,


сочинял для сына стих.

Мама ела торт «полено»,


я, дурак, жевал картон.


И вибрировал коленом


звездолобый пинкертон.

Он стоял в дверях, чугунный,


неподкупный, — враг врагов!


Торс гитары семиструнной


на стене — из двух подков.

И, вонзаясь в грудь комода,


пропотели вдруг в труде


представители народа —


два лица энкаведе.

Разве можно книги мучить?


Зашатался книжный дом.


И упал из шкафа Тютчев


к сапогам двоих — ничком...

Нехорошие вы люди,


что вы роетесь в посуде,


что вы ищете, ребята?


Разве собственность не свята?

НА СМОЛЕНСКОМ КЛАДБИЩЕ

На воротах Смоленского


кладбища в свое время висел


громкоговоритель

На кладбище «Доброе утро!» —


по радио диктор сказал.


И как это, в сущности, мудро!


Светлеет кладбищенский зал.


Встают мертвяки на зарядку,


тряхнув чернозем из глазниц,


сгибая скелеты вприсядку,


пугая кладбищенских птиц.


Затем они слушают бодро


последних известий обзор.


У сторожа — пьяная морда


и полу покойницкий взор.


Он строго глядит на бригаду


веселых своих мертвецов:


«Опять дебоширили, гады?» —


и мочится зло под крыльцо.


По радио Леня Утесов


покойникам выдал концерт.


Безухий, а также безносый


заслушался экс-офицер.


А полусквозная старушка —


без челюсти и без ребра —


сказала бестазой подружке:

«Какая Утесов мура...»


И вот, неизбежно и точно,


Перейти на страницу:

Похожие книги