— Стоп! — опять подскочил на стуле Георгий Николаевич. — Ни слова! — и руку через стол протянул в предостерегающем жесте, словно хотел загнать обратно готовые вылететь из Виталия Алексеевича слова. — А что ты знаешь о хорошем и плохом? О добре и зле? Ну-ка, скажи мне! Очень желательно послушать!
Забыл, забыл он уже о своем вертлявом загубленном прошлом — сиял лукавством и восторгом. Поморщился Виталий Алексеевич: у него работа, понимаешь, а тут... Предчувствовал какие-то нравственно-философские дебри, ерунду какую-то.
— Да брось ты, слушай..., — махнул он рукой и взглядом подозвал официанта — тот у стойки бара стоял как бы на старте, неотрывно глядя на их именно столик. — Еще шесть, — заказал Виталий Алексеевич, намереваясь маневром этим отвлечь Георгия Николаевича от пьяных философских излияний.
Однако нет, не поддался нетерпеливо ерзавший на стуле Георгий Николаевич, и только удалился официант, тут же навалился животом на стол, дохнул застарелым перегаром.
— Ну так я вам скажу! — выпалил он, бог знает почему переходя на «вы». — Слушайте: мной решен извечный вопрос о Добре и Зле, тысячелетия мучивший человечество!
— Ну?! — скептически скривился Виталий Алексеевич.
— Да, представьте себе! Тысячелетия люди заблуждались, разделяя эти два понятия. Нет! Они двуедины и неразделимы, как сиамские близнецы! Борьба противоположностей — чушь! Нет никакой борьбы, а есть закон неизбежного перевоплощения понятия в свою противоположность!
— Ты бы, Жора, пил лучше пиво!
Георгий Николаевич замер на мгновение, глянул на исходившее пенным томлением только что принесенное пиво, схватил кружку и разом опрокинул ее в себя, как будто намереваясь загасить бушующий в нем философский огонь. Но, похоже, только подбавил жару.
— Примеры? — закричал он. — Извольте! Из истории общественных формаций! Возьмем Швецию. Что имеем? Монархию! Вспомните, что могло быть отвратительней средневекового абсолютизма! А сейчас Швеция самая демократическая страна, король тихо-мирно разъезжает себе на велосипеде, и мы даже начинаем поговаривать о шведском социализме. Вона! Это в монархической стране! А возьмем нашу многострадальную Русь? Благороднейшая борьба благороднейших людей за светлое будущее, начиная с Радищева и декабристов, во что вылилась? В гнусный и мерзкий геноцид, в сталинщину! То же и в Китае, и в Кам...
— Но-но, Жора! Ты того... не касайся. Языком мели, но не касайся.
Сник Георгий Николаевич, съежился, к самому столу подбородком пал, глазами забегал. «Ба! — ужаснулся. — Что это я, действительно! Забыл, с чем имею дело!»
Но тут же пьяный бес в его груди заколотился возмущенно, засучил руками и ногами: «А имею право!» Вскинул голову, выпятился:
— Вы мне... рот не затыкайте! Я свободный человек! Я гражданин Вселенной, на меня не распространяется власть ваших аппаратов. Аппаратчики! — кипятился Георгий Николаевич, но в глазах-то его метался страх и черты его мелкого лица сами собой складывались в вопрос: что-то будет? — Я русский интеллигент! Я за свои убеждения на костер пойду!
— Иди, кто тебя держит! Вон площадь, вон лес. Собери в лесу хворосту, разложи на площади костер, плесни бензинчиком и гори себе на здоровье синим пламенем. Думаешь, хоть кто-нибудь пошевелит пальцем, чтобы удержать? И не надейся! Еще и подтолкнут! То-то шуринок твой обрадуется!
— Не обрадуется! — затравленно уполз, вжался в спинку стула Георгий Николаевич.
— Это почему ж ты так уверен? Что ему за корысть тебя кормить и поить?
— Профессор Чиж — великий человеколюб!
— Э-э, брат, все мы человеколюбы! Все мы людей любим, только каждый на свой лад.
— Он врач от Бога! Он не может иметь таких подлых мыслей!
— Ну-ну, а еще кто?
— Собиратель, — упавшим голосом произнес философ. — Нумизмат.
— Кто?! — теперь уже Виталий Алексеевич подскочил на стуле, и в нежилой тьме его очков мелькнуло нечто, огонек какой-то.
— Нумизмат.
— Не-ет, ты шутишь? Да ведь я и сам... нумизмат! Ну-ка, ну-ка, расскажи. И что же он собирает? Конечно, я понимаю: ездит по заграницам, ему и карты в руки, вот и собирает. Валю... монеты там разные, да? И золотые есть?
— Есть.
— Хо! Что это мы, Жора, про пиво совсем забыли, выдыхается. Официант! Еще шесть! Ах ты, Георгий! Победоносец!
«ПРОФЕССОР-ХУЛИГАН!» — так озаглавлен был фельетон, напечатанный в «Правде Благова» на следующий день после отлета Всеволода Петровича в Японию. Начинался он замысловато, с тонким намеком на неотвратимость полного морально-нравственного крушения героя фельетона. «Как гласит народная мудрость, лиха беда начало. Известному профессору, знаменитому кардиохирургу В. П. Чижу мало показалось славы медицинского светила, захотелось ему еще и славы, так сказать, «по совместительству», славы политиканствующего демагога. Лавры некоего столичного академика, провозглашенного «борцом», «непримиримым воителем», не дают спать нашему многоуважаемому профессору. И вот...»