— Не пытайся сейчас напоказ обесценить то, что для тебя важно, Катажина. Я знаю, что аромагия для тебя не прихоть. Ты отказывалась от двух моих подарков. Но этот ты примешь и откроешь здесь свой магазин. Да, и познакомься с господином Траффордом. Он занимается отделкой и оформлением интерьера.
С лестницы, которая вела на второй этаж, спустился невысокий полноватый мужчина в очках с симпатичным и добродушным лицом. Под мышкой он держал целый рулон свернутых бумаг.
— Леди Лэверти! Для меня большая честь познакомиться с вами! — проговорил он и с огромным энтузиазмом принялся разворачивать свои бумаги прямо на подоконнике. — Я тут подготовил проект дизайна будущего парфюмерного салона. Но если у вас будут какие-то особые указания и пожелания, то я, разумеется, все переделаю. Прошу вас, взгляните!
Это было слишком здорово, чтобы оказаться правдой. Я могла о таком только мечтать! И вот сейчас строить из себя гордячку, и отказываться от всего этого было попросту глупо.
Кто знает, что вообще меня ждет дальше, после свадьбы?
Я словно сидела на бочке с порохом, которая могла рвануть в любой момент.
— Да, конечно. Я с удовольствием ознакомлюсь с вашим проектом, господин Траффорд, — проговорила я и заглянула в бумаги.
Было интересно — чего уж там скрывать!
Впрочем, у меня было кое-что, чем я могла отблагодарить Фораса Данталиона. Конечно, это не стоит магазина, но благодарность — долг того, кто благодарит.
И я отдам этот долг. По-своему. Как смогу.
33 глава
Форас впервые столкнулся с этим чувством. И оно было крайне неприятным. Раздражало. Мучило.
Чувство того, что он остался в дураках. Где-то просчитался. Чего-то недопонял.
Впрочем, можно было сформулировать его точнее.
Это была бешеная ревность к Катажине Лэверти. К девушке, которая по праву могла считаться полной его собственностью. Которая вот-вот должна была стать его законной женой.
Все женщины, с которыми Форас встречался до этого, отдавались ему целиком и без остатка. Доверчиво раскрывались, как раскрывается бутон навстречу солнцу. И мечтали только об одном — как можно дольше его удержать, угодить ему. Понежиться в его лучах.
Катажина разительно от них отличалась. И вроде бы находилась рядом, но была далека от него. Гораздо ближе девушка была в его мечтах, в которых в ней было ответное чувство. Но сейчас, даже будучи его невестой, она ускользала от Фораса, мягко уворачивалась из объятий, не говоря уже о поцелуях. Вроде бы вот — вся на ладони, она хранила какую-то загадку, которая не давала ему покоя.
Невеста, но — чужая. Вежливая, разумная, хладнокровная.
Ему хотелось, чтобы она забывалась, теряла голову от него, так же, как и он от нее. Хотелось увидеть в ее дивных фиалковых глазах желание и страсть. Хотелось просто взять ее и встряхнуть, чтобы ответила на объятие, подставила губы для поцелуя, а не отвернулась, прикрываясь волосами.
Волшебный аромат этих темных волос преследовал его. Сводил с ума. Форас вдыхал и никак не мог надышаться, насытиться ею.
Он с трудом сдерживал себя, чтобы не наброситься на Катажину, не дожидаясь первой брачной ночи — прямо в ее магазинчике, в беседке Вилберн-парка, где они теперь гуляли каждый день на радость всему светскому обществу, или в карете, как это сделал ничтожный Грегори Педер.
Вспоминая события той ночи, Форас до сих пор недоумевал, почему тогда с особой жестокостью не убил жалкого Пудрета, посмевшего покуситься на святое.
Он до сих пор помнил, какое жесточайшее разочарование испытал, когда Катажина внезапно просто исчезла с бала, а ведь он даже не успел ей насладиться… И в какую дикую, всепоглощающую ярость переросло это разочарование, когда он решил с помощью магии проследить ее путь и наткнулся на ауру Педера.
Догнать и остановить экипаж безмозглого баронета для верховного демона — плевое дело. Гораздо сложнее было удержаться от жестокости.
Она удержала. Удержала она просто своими умоляющими глазами и мелодичным голосом.
«Не надо! Не убивай!»
Как в каком-то тумане Форас ее послушался, а теперь жалел.
Но ведь с этим идиотом может что-то произойти в тюрьме. Какая-то непонятная и неизлечимая болезнь, или сокамерник пырнет ножом…
Жаль, пырнуть ножом нельзя было целителя Дуайта Уолтона, с которым Катажина иногда тоже гуляла по Вилберн-парку. Разумеется, в рамках приличий и по времени гораздо меньше, чем с Форасом.
Но он-то видел, как молодой целитель смотрел на его невесту. В его взгляде было столько любви и тоски, что Фораса так и подмывало срочно отправить Уолтона в темницу вслед за Педером. Он понимал, что уже сходит с ума, буквально ревнуя девушку к каждому столбу…
Уолтона устранять было нельзя — во-первых, он был первоклассным мастером своего целительского дела, знаменитым на все Инферно. А во-вторых человеком чести, в отличие от навозного баронета. Поэтому Форас, скрипя зубы, терпел эти «теплые» отношения.