После случившегося Бен вернул себе фамилию отца. Не только фамилию. Как он и сказал, из новостей я знала, что по предварительным рейтингам он лидирует среди кандидатов на пост правящего в Рагране, и что на него готовилось покушение, которое он раскрыл до того, как его успели реализовать. Об этом писали все СМИ, которым было не лень, а не лень было никому. Эта новость прокатилась от Раграна до Ферверна, заглянув во все уголки мира. Она затмила даже появление черного пламени в его крови. Журналисты, уже не стесняясь, называли его Черное пламя Раграна.
— Хорошо, — согласилась я, — как скажешь. Тебе так не терпится со мной попрощаться?
— Ну что ты, Лаура. Я с тобой попрощался уже давно.
Он нажал отбой раньше, чем я успела продолжить.
Какое-то время я смотрела на погасший дисплей, а потом нажала «Удалить номер». Не знаю, когда со мной попрощался Бен, но я с ним попрощалась сейчас.
Глава 37
— Ты так же говорила, когда рожала Льдинку.
— Тогда было другое дело. Я не могла умереть, не увидев свою дочь.
Льдинка в самом деле оказалась на редкость упрямой (совсем как мама с папой) и отказывалась меня покидать, то есть появляться на свет. Шестнадцать часов показались мне вечностью, которая стянулась в одно мгновение, когда я услышала первый крик и взяла на руки крохотный комочек, роднее которого уже не было никого на свете. Не считая ее отца, который был рядом с нами и напряженно вглядывался в крохотное личико.
Этот момент запечатлелся в моей памяти, как и мгновения нашей свадьбы. Впрочем, если последнее быстро разошлось по сети благодаря стараниям журналистов, то рождение нашей малышки, самое сокровенное, было только в семейных архивах. И в уголках моей памяти — точно так же, как сотни мгновений с Торном.
Минуты близости. Минуты наедине. Минуты на виду у всех.
Под вспышками камер или в тишине, согретой приглушенным светом гостиной.
Выходные в Аронгаре, на Зингспридском побережье.
Его взгляд, когда я держала на руках Льдинку, и как бережно он забирал ее у меня. Морщинка между бровей, когда я укачивала сына Солливер, и как он впервые взял мальчика на руки сам.
— Как мы его назовем?
— Эрвер.
— Эрвер? Дословно «обретший новую жизнь»?
— По-моему, ему подходит.
Ему действительно подходило. Эрвер родился на два с половиной месяца раньше: организм Солливер не принимал никакие вариации пламени. Хотя в случае с полукровками подпитывать мать пламенем мог любой сильный иртхан (в идеале — отец ребенка, но критичным не были и другие доноры любого огня), у Солливер было отторжение всех видов пламени, включая черное и даже синтезированное черное. В конце концов Арден сказал, что ей остается только верить в лучшее.
Роды у Солливер были спонтанными и больше напоминали выкидыш на поздних сроках, поэтому я даже к ней не успела. Но когда впервые взяла мальчика на руки, поняла, что все сделала правильно. Он смотрел на меня, в светло-серой радужке то вспыхивали, то гасли черные искры. Которые окончательно растворились, стоило мне немного отпустить свое пламя.
Со своим, я, к счастью, научилась справляться, теперь мне предстояло учить справляться с этим детей. Раньше было проще: пламя иртханов просыпалось в осознанном возрасте и не представляло опасности для малыша, который, расстроившись, запросто мог подпалить кроватку, но за Эрвером и Яттой приходилось следить постоянно. Поэтому няни-воспитательницы у них были иртханессами, к тому же, прошедшими специальную подготовку.
Впрочем, серьезных ситуаций у нас с ними не возникало: возможно потому, что мы с Торном делали все, чтобы дети чувствовали себя любимыми и очень серьезно подошли к вопросам обеспечения безопасности.
— А сейчас можешь? Можешь умереть, не увидев собственное шоу и не сыграв в нем главную роль?
— Да!
От волнения сводило скулы и мне казалось, что весь мой идеальный макияж, над которым работали часа два с половиной, сейчас слезет как нелепая маска. Когда я писала сценарий, или когда строилась Хайрмарг-Арена (для шоу по приказу Торна была построена новая арена, где можно было в полной мере реализовать мою идею парения), мне представлялось, что все это безмерно далеко. Даже когда мы с Гроу ругались (через полгода общения с Гранхарсеном, который Великий Режиссер я научилась огрызаться и рычать в ответ), мне все еще казалось это относительно нереальным.
А потом Танни Гранхарсен с командой взялась за создание спецэффектов, и я поняла, что основательно влипла. В смысле, что все это по-настоящему, и что мне придется выйти в зал, где на меня будут смотреть тысячи глаз, потом выслушать комментарии критиков и вообще комментарии по поводу формата, жизнеспособен ли такой вид искусства.
— Не верю, — прищурившись, заявил Торн.
— А зря!
— Моя жена — самая отважная женщина в мире, и боится выйти на сцену? Даже не выйти, а вылететь?
— Вылететь — это, пожалуй, то самое, что я сейчас чувствую, — сообщила я с нервным смешком. — Ты когда первый раз вышел на первую пресс-конференцию, тебе не было страшно?
Торн пожал плечами.