— Дочь, — мама строго посмотрела на меня, — мой психолог говорит, что худшее, что ты можешь сделать — это вмешиваться в отношения других людей.
— Он очень умный, этот твой психолог.
— Она.
— Она, — согласилась я, — и я не вмешиваюсь.
Под взглядом мамы соединила большой и указательный пальцы:
— Разве что вот столечко.
— Вот столечко, — поддразнила меня мама, а потом кивнула на стол. — Печенье само себя не съест. Как там поживает моя внучка?
— А ты спроси, — я кивнула на живот. — Давай.
Мама положила руку мне на живот, и я почему-то даже не удивилась, что в этот момент дочка брыкнулась. Выражение лица мамы надо было видеть! А еще чувствовать — как напряжение и досада после разговора об отце сменяются теплом, радостью, счастьем.
— Привет, Льдинка, — мама наклонилась чуть ближе. — Это я. Твоя бабушка… Лаура! Это так странно звучит.
Я улыбнулась и потянулась за печеньем и кофе.
Определенно, это была одна из самых счастливых минут в моей жизни.
Глава 36
— Ты же заснул!
— Когда я заснул, ты тоже засыпала, — меня взяли за плечи и развернули лицом к себе. — Но вот уже минут двадцать ты лежишь, тихонько пыхтишь в подушку и стараешься меня не будить.
— Угу.
— Угу?
— Я все равно не могу перестать думать про ребенка.
— Про ребенка Солливер, я так полагаю.
— А говоришь, не читаешь мысли.
— Сейчас в этом нет необходимости. Зная, о чем вы говорили, и зная тебя… — Торн сделал многозначительную паузу.
В темноте его глаза без крупиц пламени казались темными. Почти черными.
Я коснулась лица своего мужчины, скользнула пальцами по подбородку, ощущая подушечками легкую небритость, набежавшую за день. Мы с ним действительно почти не говорили о Солливер, так, вскользь. Когда я вернулась от мамы в приподнятом настроении, мне казалось, что я знаю, что делать. На сто процентов была в этом уверена, поэтому мы больше внимания уделили главе Фияна, который, как выяснилось, всерьез задумался над реформой Ферверна, как примером для своей страны.
Даже когда я ложилась спать, мне казалось, что меня отпустило.
Но потом я провалилась в легкую полудрему, а вынырнула из нее с дико колотящимся сердцем, потому что мне привиделось, что я в Аронгаре, в клетке, и что мою Льдинку исследуют подчиненные Халлорана. Конечно, это был всего лишь сон, бред, и эти «минут двадцать», как утверждал Торн, я убеждала себя в том, что к ребенку Солливер это не имеет никакого отношения, что с ним такого не будет, и что она не будет наблюдать за этим из клетки.
Точнее говоря, она вообще не сможет за ним наблюдать.
А он…
— Торн. Что Арден говорит про этого малыша?
— Пока что рано что-то говорить. Его пламя — учитывая особенность Лодингера, во что его превратил Кроунгард — пока в зачаточном состоянии и почти все время спит. Но всплески все равно случаются. Незначительные. Чем дальше, тем больше их будет — так уверяет Арден.
— И что будет с Солливер?
— Ей потребуется вливание пламени. Хотя бы минимальное. У нее в организме нет защиты, как у тебя, она на сто процентов человек.
— Но почему Арден уверяет, что она не выживет?
— Потому что женщинам достаточно сложно пережить рождение ребенка с любым сильным пламенем. Что касается черного… — Торн многозначительно замолчал, но потом все же продолжил: — Если сопоставить силу глубоководных с любым другим существующим пламенем, она все равно будет на порядок выше. Даже самая маленькая ее частица.
Я кивнула. Насколько это можно сделать, лежа на подушке.
— И… что с ним будет?
— Зависит от многих факторов.
— Но он же не будет постоянно заперт в исследовательском центре?
— Его пламя сложно контролировать. Говоря по правде, даже я с трудом справлялся со своим, а у меня было подспорье в виде ледяного.
Я прикрыла глаза.
— Торн. Мы должны его усыновить.
Мысленно я готовилась ко всякому, но только не к легкому смешку, поэтому от удивления широко распахнула глаза.
— Я все ждал, когда ты это скажешь.
— Что?!
— Мне не надо заглядывать в твои мысли, Лаура, чтобы понять, что ты чувствуешь и что ты думаешь.
— А что думаешь ты?
— Расскажи мне, — Торн улыбнулся.
— Торн, это не игрушки.
— Я не играю. Мне интересно, каким меня видит моя будущая жена.
Я замерла от такого предложения. Честно говоря, почувствовала себя прямо как на экзамене!
— А подглядывать в эмоции можно?
Дракон номер один притянул меня к себе.
— Лаура, просто ответь. Что, по-твоему, я чувствую и думаю по поводу этой ситуации.
— Хорошо, — я удобнее устроилась у него на плече. — Предположительно, ты со мной согласен — в том, что задаешься вопросами, как и что делать с этим ребенком. Потому что в мире существует только трое иртханов, способных его воспитать, и один из них сейчас в Рагране. Двое других лежат на этой самой постели и решают его судьбу. Торн, я не могу поверить… мы что, правда решаем его судьбу?
Торн хмыкнул.
— Нет. Мы обсуждаем меня и мои мысли. Продолжишь?
— Ты… Торн, я не знаю. Прекрати меня мучить! — я извернулась в его руках и заглянула ему в глаза. — Для меня это все слишком серьезно.