Восстановительное правосудие — это не панацея. «Ответчики», как их обычно называют, должны с самого начала признать cвою вину, а всегда есть те, кто отказывается это сделать, или кому безразлично влияние их действий на жертву, или кто не способен на обсуждение нравственной стороны дела. Кроме того, восстановительное правосудие не может заменить другие формы правосудия, хотя способно сузить рамки их применения. Как и традиционные слушания, восстановительное правосудие далеко не всегда достигает своей цели и требует дополнительных мер. Есть риск, что жертвы, которые на самом деле хотели бы добиться более жестких карательных результатов (например, исключения из колледжа), сочтут, что администрация и сверстники давят на них, чтобы они отказались от этого пути. Более того, как отмечает Джудит Льюис Герман, профессор психиатрии Медицинской школы Гарвардского университета, без феминистского лидерства «местные стандарты» восстановительного правосудия могут быть подвержены традиционно предвзятому отношению к жертвам сексуального насилия[195]
. Идеальной системы не существует, но восстановительное правосудие действительно предлагает важную альтернативу сегодняшним судебным разбирательствам, которые так часто наносят новую травму жертвам и ожесточают виновных[196]. В идеале забота о потребностях жертвы, о просвещении и укреплении сообщества должна способствовать желанию заявить о правонарушении, увеличить количество преступников, которые понесут ответственность за свои действия, и вдохновить на культурные изменения. «Я часто задаюсь вопросом, — говорит Карп, — при каких условиях студенты смогли бы признать свою ответственность за вред, причиненный другим людям? Нынешние системы делают прямо противоположное. Они ставят этих парней в такое положение, что у тех есть только один разумный выход — отрицать вину, свести ее к минимуму или переложить на других. От родителей, от своих адвокатов, от Бретта Кавано, от всех вокруг они слышат, что это единственный способ защититься от ужасных обвинений в сексуальном насилии. Мы прокладываем путь к признанию вины и к осознанию причиненного вреда. Это главная цель процесса».Чириони лично заинтересован в восстановительном правосудии. В начале 2000-х годов, будучи младшим научным сотрудником, он более шести месяцев сексуально домогался своей коллеги, уговаривая ее встречаться с ним. Наибольшую активность он проявлял, когда у девушки завязались отношения с одним из членов его братства («Почему он, а не я?»). Наконец она заявила на Чириони, но, хотя его признали виновным, ни выговора, ни наказания не последовало. Он даже не потерял работу. А главное — ничего не усвоил из этого опыта. Несколько лет спустя, учась в аспирантуре, он преследовал студентку младших курсов: демонстрировал свой сексуальный интерес, недвусмысленно к ней прикасался, убеждал увидеться с ним вне занятий. Девушка тоже на него заявила. Хотя Чириони опять не понес никакого значимого наказания, его обязали прочитать официальное обращение студентки, в котором та подробно объяснила влияние его действий на ее жизнь. И эта мера попала прямо в цель. «Я впервые по-настоящему понял, какие чувства я вызвал у этой женщины, — вспоминает Чириони. — Вот тогда моя жизнь изменилась, и, вероятно, именно поэтому несколько лет спустя я стал изучать восстановительное правосудие и задумался:
«Все мы не без греха, — продолжил он. — Все мы причиняем боль друг другу. Одни проблемы глубже других. Главное — решить, при каких условиях мы можем взять на себя ответственность и исправить ситуацию».
Изначальное отношение Самира к Анвен представляло собой яркий пример гендерной социализации и невежества. Однако последующие действия парня — вместе с осознанностью Анвен и ее желанием найти альтернативное решение — внушают Чириони надежду, что их случай станет идеальным пробным примером восстановительного правосудия при сексуальных правонарушениях. «Когда я сказал Самиру, что на него подали жалобу, — рассказывал Чириони, — он сразу ответил, что понимает, о чем идет речь, и готов взять на себя полную ответственность».