В сей день в Москве, на Немецкой улице, во дворе коллежского регистратора Ивана Васильевича Скворцова, у жильца его маиора Сергея Львовича Пушкина родился сын Александр...
И потому именно эту дату предложил считать рубежом XVIII и XIX веков такой тонкий ценитель российской истории, как Натан Эйдельман.
***
Павел I уже начал понимать, что союзники предают его ради собственных интересов. Австрия не только не предоставила ему помощи, о которой они ранее договорились, но и мало-помалу увела свои войска с альпийских лугов. В то же время другой французский генерал, Массена, воспользовавшись бездействием австрийского эрцгерцога, опередил Суворова по дороге в Сен-Готард и знаменитой кавалерийской атакой обеспечил превосходство армии Бонапарта над ее врагами.
Граф Ростопчин и молодой Никита Петрович Панин, управляющие Коллегией Иностранных дел, не выносили друг друга, но каждый из них был по-своему честолюбив и пытался привлечь к себе императора. И тот, и другой ненавидели «французов-цареубийц». Панин отдал бы всех солдат империи, лишь бы свергнуть революционный режим. Так он говорил. Но не для того ли умирали солдаты империи, чтобы английским купцам гораздо удобнее во всех частях света торговать было, без оглядки на купцов французских? Несмотря на измену Вены, Панин остался верен союзу с англичанами и искал теперь заручиться поддержкой Пруссии, Швеции и Дании...
18 БРЮМЕРА ПАВЛА ПЕРВОГО
Я безумен только при норд-норд-весте; когда ветер с юга, я отличаю сокола от цапли.
КОЕ-ЧТО О СОСЛАГАТЕЛЬНОМ НАКЛОНЕНИИ
Если бы на другой день после Тильзитского мира гениальность Наполеона целиком заменилась простым здравым смыслом, он и поныне властвовал бы над прекраснейшей частью Европы.
Если я добьюсь успеха в России, я буду владыкой мира.
История – сказано давно и не нами – не терпит сослагательного наклонения, всех этих «если бы». Если бы у бабушки были бы пейсы, она была бы дедушкой! Но, сказав «если бы», мы вдруг получаем переворот настолько колоссальных пластов истории, что останавливаемся в недоумении: неужели судьбы мира в самом деле зависят от таких незначительных, на первый взгляд, обстоятельств? И роль этих обстоятельств – а сколько их и сегодня окружает нас! – только тогда приобретает свой подлинный смысл. Поэтому научно-художественная литература никогда не сможет отказаться от этого риторического оборота, предельным выражением которого стал «Институт экспериментальной истории» А. и Б. Стругацких.
Писатели любят вспоминать, что молодой офицер-корсиканец Наполеон Бонапарт за малым не записался в русскую службу! Судьба явно не хотела этого: за два дня до того, как будущий император Франции собрался искать счастья в России, вышел Указ, предписывающий волонтеров иностранных в русскую службу принимать непременно с понижением на один чин... В принципе, Бонапарт мог бы проглотить сей реприманд и прошения не забирать; но судьбе было угодно, чтобы он предпочел соблюсти свой решпект... А поступи он в службу русскую, и, может быть, вся история пошла бы по иному...
Курсивом здесь выделена фраза, в которой мы видим гораздо менее интереса, чем может показаться, но которую повторяют настолько часто, что мы хотели бы здесь объясниться с любителями оной. Тем более, что мы приблизились к рассмотрению действительно одного из ключевых моментов русской истории – тому сверхкраткому и усилиями лиц заинтересованных еще более укороченному эпизоду, в ходе которого Россия могла бы стать гегемоном на всем Евро-Азиатском континенте... Нужно для этого в тот момент ей было немного: найти общий язык с Францией.