С Лиентой после той первой встречи она тоже не виделась, хотя он очень нужен был ей. Адоня просто хотела увидеть его. И пусть он будет холоден с ней – не его это вина, она знает. Просто увидеть лицо, глаза, голос его услышать. В этом, чуждом и враждебном им обоим мире, Адоня почувствовала, как ей дорог Лиента, почувствовала близость, которой никогда не ощущала к нему прежде. И если даже в каком-то самом далеком уголке ее души недавно еще оставалась обида на него или просто горечью отдавали воспоминания о прошлом, то теперь это ушло безвозвратно. Теперь ей было жаль его, сильного, бесстрастного, невозмутимого и такого ранимого. И она ведь тоже больно ранила его, тоже заставляла страдать. Как хотела бы она ласково провести ладонью по его лбу и сказать: "Не вспоминай ни о чем, не было ничего. Забудь, как забыла я." Любовь и сострадание испытывала она сейчас к Лиенте, и они становились еще острее оттого, что встретиться они должны были как враги. Впрочем, до сих пор враждебность Лиенты никак не проявилась, Адоня не ощущала с его стороны никакого интереса к себе, как будто он забыл о ее существовании. Поэтому ее желание встретиться с Лиентой ограничилось тем, что она дважды увидела его издали. В первый раз он, видимо, вернулся с конной прогулки, был в хорошем настроении и что-то со смехом говорил своему спутнику. Во второй раз Адоня его увидела, когда он озабоченно и быстро пересек двор и вошел в какую-то дверь.
Родовой замок Яссона Гондвика по-прежнему был Адоне не по душе. Какая из двух жизней порождала сейчас в ней ощущение задавленности толстыми стенами? Из какой жизни шла тоска по солнечному лесу, звенящему от птичьего щебета, по привольному, медовому запаху полей, по вольному ветру, на пути которого не встают каменные стены? Две жизни сошлись в одной точке, и Адоня уже не пыталась, да и не могла их разделить.
И какая разница, каким чутьем она понимает, что замок недобрый, что не любит он людей, живущих в нем? Но ведь он не обладает свободной волей, значит, не сам по себе он стал таким. В таком случае, чья недобрая воля над ним? Адоня чувствовала, что источник многих загадок где-то близко. Об этом говорил вампиризм камней, недоброжелательство и тревожное ожидание, разлитые в атмосфере и то, что кто-то в замке все же нуждался в ней.
Про замок она многое поняла благодаря интересной способности, которую она в себе обнаружила: теперь при самой первой встрече с чем бы то ни было, будь то человек, или дом, или лес, Адоня узнавала их каким-то внутренним чутьем.
Может быть, она ощущала их душу, их скрытую сущность и это выливалось в мыслеобраз, отражающий самую суть явления.
Так старого слугу Консэля она увидела седым псом, умным и добрым, до последней кровинки преданным любимому хозяину, но при этом очень печальным.
Рекинхольмский замок неизменно виделся Адоне оплетенным сетью черной паутины. Но самого паука она не видела. Впрочем, присутствие свое он все же обнаружил.
Однажды она забрела в оружейную залу. На огромных гобеленах, закрывающих стены от пола до потолка, изображались сцены охоты и сражений. Здесь же размещалась богатейшая коллекция всевозможного оружия. Клинки кинжалов, мечей, метательных ножей мерцали холодными бликами. Тускло отсвечивали стволы пистолей и мушкетов. Стрелы целили в потолок тщательно отточенными остриями. Тетивы арбалетов вздрагивали, как чуткие нервы. В грациозной лености изогнув свои изящные тела, покоились луки в налучьях. Оружие разных времен и многих народов окружало Адоню. Оно было даже красивым: приклады, эфесы, гарды, выполненные первоклассными мастерами-оружейниками, блистали тонкой резьбой, гравировкой и инкрустациями. Драгоценные камни испускали колкое разноцветье лучей.
Но чистые, бритвенно отточенные лезвия жаждали обагриться кровью – они для того и были созданы. Наконечники стрел цепенели в ожидании сладостного мгновения, когда вопьются в трепещущую плоть. Все, что обитало в этой комнате, служило убийству, смерти, насилию, боли. Здесь жила вполне ощутимая угроза.
"Неужели Лиента не чувствует ее? Неужели в этой зале ему хорошо, уютно?"
Она "увидела" Лиенту – изящного, тонкого аристократа, надменного и высокомерного, которого невозможно было представить в хижине посреди джайвы. Но именно такой – аристократ, он будет любоваться своей коллекцией, роскошью отделки, гордиться клинками из уникальной стали и не чувствовать главного – дыхания смерти, которое жило в любом из них.
Дух смерти не живет в том оружии, которое изготовлено от необходимости, как средство защиты. Но здесь было совсем другое оружие: его холили, получали удовольствие, создавая его и оттого оружие "упивалось" своим назначением.