Худшее впечатывалось в память, как впивается в кожу и плоть разбитое стекло — на разрыв и до неизбежного, неудалимого шрама. Намертво! С болью. Теперь это будет с Клогом хэш Улом, наследником атлов, всегда: разинутый рот беса, залитое кровью ослепшее лицо, полыхающие алостью волосы… Сейчас в вервре осталось совсем мало человекоподобия. И это обнадеживало. У людей глаза не отрастают заново. У вервров — наверняка иначе…
— Ублюдок, — прошипел бес, вернув себе рассудок. — Я недооценил тебя. Ты и решился, и успел.
— Ваш приговор. Прошу выслушать, вервр Ан, — сухим горлом прохрипел Ул. — Вот девочка. Ей теперь год. Я не знаю имени, но её брат Тан, пока шел в столицу, звался женским именем, которое я ему дал. И теперь это имя я передаю девочке — Ана. Опека в семьях нобов прекращается в восемнадцать. Вы будете оберегать Ану. Вы не вправе передать опеку кому-либо. Через семнадцать лет, никак не позднее, вы обязаны рассказать Ане, с чего всё началось. За ней решение, простить вас окончательно или… — Ул смолк, ужаснувшись того, что может поджидать его самого через семнадцать лет. Потребовалось время, чтобы проглотить ком ледяного ужаса. — Я думал о тьме и маяках встреч. Вы не умели видеть людей. Может, вам важно перестать смотреть на них… со стороны? Теперь у вас нет титула, власти, глаз и права называться бесом. Зато есть обуза, и отказаться вы не в силах. Это я дал вам, как палач. Что я могу как атл, а не палач? Я бы посоветовал добраться до села близ дороги, по ту сторону от переправы. Дом на отшибе, слева в полях, совсем старый. Лачуга. Вы прежний никогда бы туда не пошли… Но это хорошее начало для нового пути для вас, я чую. И мне пора в путь. То старое дело королевы и атлов. Я намерен в нем разобраться. Это теперь не право и не наследство. Это теперь мой долг.
Ул говорил всё тише. Он сползал по стволу и ощущал, как на мир надвигается непроглядный мрак. Будто это его глаза выколоты, будто для него погас свет… надолго. А то и навсегда.
Когда сознание вернулось, лес был пуст.
Могильной плитой давили и тьма ночная, и вина за содеянное. Душа трепетала и вздрагивала от озноба. Она была вроде и в теле, а вроде и чуть в стороне. Она болела так, как никогда прежде. Болела и знала: листком, истрепанным и иссохшим по осени, ей суждено оторваться от родного, безмерно дорогого мира.
Спешат в столицу друзья — и им не помочь.
Сидит у окна мама, плачет. И ее не утешить.
Монз вздыхает о чем-то, хочет передать важное — но его совет останется невыслушанным.
Высохшее тельце младенца тряпичной куклой болтается в лапище беса, который, может статься, никогда не держал живых детей — и в это тоже отныне не вмешаться…
Ул заставил себя подняться на ноги.
Он сделал первый шаг, пошатнулся, оперся о ствол дуба. Ул отдышался и сделал ещё шаг. Над лесом засвистел ветер, наотмашь ударил по кронам, принялся обдирать остатки листвы, вышелушивать цвет из осени.
Коротко рявкнул гром — неурочный, неуместный в преддверии зимы. Одна-единственная тощая молния прочертила небо морщинкой усталости.
Ул протиснулся в потрескивающую, синеватую щель, оторвался от родного мира — и позволил чужой воле направлять себя дальше, в неизвестность.
Ул уносил с собой то ли надежду, то ли бремя. Может, бес и сказал это с презрением, но, тем не менее, прозвучало вполне точно: Ул, наследник атлов, не знал ни своей силы, ни слабости… и всё же он шёл по пути. Он должен был идти — и шёл.
Словарь