Стенька вздохнул – когда еще будут по карману те бирюзовые джериды? И неторопливо направился к лавке Ермака Савельевича.
– Ну, ты горазд гулять, мы уж запирать собирались, заходи скорее! – пригласил сиделец Алешка.
– Принес? – спросил, входя, Стенька.
– Да уж принес…
Дверь за Стенькиной спиной захлопнулась. Он резко обернулся и увидел человека, которого охотнее всего встретил бы в храме Божьем на отпевании, лежащим в гробу. Это был Богдашка Желвак.
– Твою мать! – воскликнул изумленный Стенька.
– Твою мать! – повторил не менее изумленный Желвак.
– Ермак Савельевич, точно ли он за джеридами приходил? – спросил оказавшийся рядом с Желваком конюх Данила.
– Точно он. Тут ошибки нет.
– Джид персидский, стало быть, понадобился? – нехорошим голосом и с преотвратным прищуром спросил Желвак. – А ну, говори живо: кто тебя за джидом прислал?
– Никто не присылал, самому надобен! – с задором отвечал Стенька.
– Тебе?! – хором спросили Богдашка и Данила.
– Мне!
Конюхи переглянулись.
– Да ну его, дурака, – вдруг сказал Желвак. – Услыхал, поди, где-то, что есть, мол, такой персидский джид, пожелал увидеть. Он же вечно всюду нос сует…
– Нет, Богдаш, – возразил Данила. – Он неспроста джид ищет. Ты на него взгляни…
Стенька ошалел. Неужто Деревнин прав и у него на роже все как есть написано?
– Ну, взглянул…
– Врет чего-то…
Желвак фыркнул.
– Берем под белы рученьки и ведем к дьяку, – решил он, – пока тот обратно в Коломенское не ускакал. Ночевать в Москве он вроде не собирался. А тащить этого обалдуя в Коломенское – так живым не довезем, я его сам по дороге пришибу…
Сопротивляться было бесполезно.
Данила появился на конюшнях грязный, как прах, и голодный, как волк. Они таки заблудились с Настасьей в земляных норах. Когда выбрались из ловушки, визг и шум борьбы слышались совсем близко, и первое, что пришло на ум, – нечистая сила кого-то дерет. Мало ли, где у нее в Москве пристанище? Может статься, и под Кремлем – охраняют какие-нибудь сатанаилы закопанный сундук с золотом и чинят расправу над дураком, что полез тот сундук добывать.
Проплутали кум с кумой довольно долго, проголодались, наконец выбрели на одну из подземных улиц, а там уж Настасья сообразила, куда идти. Данила видел, что розыск ни к чему путному не привел, разозлился на куму и, когда она вывела его в дом своего названого деда, оставил ее одну, а сам помчался к Боровицким воротам, благо как раз стемнело и никто не видел его чумазой образины.
Дед Акишев не спал, возился в шорной и, услышав возню у водогрейного очага, взял вилы и пошел глядеть, кто там балуется. В очаге оставалось еще довольно теплой воды, Данила зачерпнул ведерко и старательно оттирал лицо и руки.
– Где ж тебя носило, чадище-исчадище?! – воскликнул дед. – И чей это на тебе кафтан?
– Ох, Назарий Петрович, не спрашивай…
– Ты где так извозился?
Данила утерся рукавом и вздохнул.
– А что, Назарий Петрович, ты на конюшнях уж полвека живешь, ты все знаешь – тут нечистая сила не водится?
– Нечистая сила? А где она тебе являлась? В каком образе? Тимофею вон голая женка мерещилась, – сообщил дед. – Насилу отвадили. Попа звали молебен служить, конюшни святить. Тебя тоже девки допекли?
– Нет, иное.
– Да говори ты толком!
– Визжало что-то под землей, возилось, словно беси воевали, – туманно отвечал Данила.
– Тьфу, я-то думал! – разочарованно воскликнул дед. – Не беси это, а барсуки.
– Какие еще барсуки?
– Такие, что под Кремлем норы роют. Зверь невелик, морда забавная, увалень. Они, бывает, ночью наружу выходят, я их видал. Шуба темная, едва и углядишь.
– Что ж они тут, посреди города, поселились? – спросил ошарашенный Данила.
– А чего ж им тут не жить? Они норы роют, им под Кремлем привольно. Едят мелкую живность, а у нас тут мышей – сам знаешь, особливо у Житного двора. Так коты поверху охотятся, а барсучишки – те под землей. Одно плохо – на зиму спать ложатся, как медведи.
– И выходят наружу? – переспросил Данила.
– Выходят, у них уж места есть. Они умные, в кустах прячутся.
– А человек может барсучьей норой проползти?
– Вряд ли. Хотя вылезть в барсучью дыру может, коли рыхлую землю разгребет. Да ты что, в охотники собрался? Не дури, барсучий мех не в цене, грубый. Откуда там, под землей, хорошему быть?
– Не может быть, чтобы барсуки такой шум подняли…
– Они еще почище шумят – когда у них гон. Это тебе еще повезло… Погоди-ка, дитятко! Где это ты барсуков слушал?
Данила смутился.
– Ты куда лазил?
Ответить было нечего. Врать Данила не любил, а правду сказать – дед за сердце возьмется, плохо ему станет. А дед Акишев уж старенький, его беречь следует.
– Откуда ты такой чумазый приплелся, да еще и барсуки там орали? – продолжал допытываться дед.
– Я не своей волей, – пробормотал, краснея до ушей, Данила. – Это Башмаков велел…