- Милая, родная моя, ты плачешь? - говорит он, беря мои руки. - Как бесконечно мне больно видеть эти слезы и, вместе с тем, как глубоко счастлив я, что они льются. Тебе больно, да? Я, я сделал тебе больно? Бедная, милая. Сколько сам я выстрадал, причиняя боль тебе. Сколько раз хотелось, вот как теперь, как сейчас, стать перед тобой на колени, вот так же взять в свои твои милые маленькие ручки и сказать, как глубоко, как преданно и прочно я люблю тебя, одну тебя… Но я не был уверен, я не смел, боялся… Теперь, теперь, когда мне показалось, что и в твоем сердечке зародилось что-то, когда я увидел тебя сегодня, такую бледную, печальную, я едва владел собой. У меня была одна мысль - заставить тебя остаться дома, какой бы крутой мерой ни пришлось добиться этого. Я ударял, больно ударял тебя одной рукой, a в душе мечтал, как, лишь только вся компания займется чем-нибудь в лесу, я помчусь к тебе, как моя другая рука крепко, крепко прижмет тебя к сердцу, в котором скопилось столько любви, столько глубокой привязанности. Скажи, скажи, что и ты любишь, что мы с тобой соединимся на всю жизнь.
Не могу передать, что сделалось со мной: я думала, с ума сойду от радости. После такого глубокого отчаяния - такое счастье. Тогда только поняла я, как сама люблю его. Теперь я счастлива, бесконечно счастлива. Муся, милая, поцелуй меня, поздравь!
Я, конечно, от всей души горячо целую, поздравляю ее.
- Так ты, значит, невеста?
- Да, только это большой секрет. Ни папа, ни мама, ни - сохрани Бог! - Саша не знают. Мы скажем только совсем потом, уже перед… свадьбой.
- A почему же это секрет?
- Да, видишь ли, мама почему-то не особенно хотела этого, ну, так мы решили пока молчать. A помнишь, я говорила тебе про «Дорогой поцелуй», который ставить собирались. Еще я так обиделась, что мне горничную «дать» хотели. Оказывается он себе на уме был: с горничной ему, видишь ли, по пьесе целоваться приходилось. Каков? Скажите, пожалуйста, a каким казался тихоней. Вот уж, поистине, в тихом омуте чертенята водятся.
- Да, подобной прыти и я никак не ожидала от Петра Николаевича, - подтверждаю я.
- Ну, a ты как? Что y тебя слышно? - спрашивает Люба.
Но я отделываюсь общими фразами. Ни за что, ни за что не была бы я способна на то, что сейчас сделала Люба: так подробно, просто повторить каждое слово Петра Николаевича, все то, что чувствовала сама она? Мне было бы жалко, жутко даже; казалось бы, что со всяким слетающим с моего языка, громко выговоренным словом, там, в душе, что-то как бы стирается, тускнеет, отлетает, точно меньше остается милого, дорогого, неприкосновенного, моего собственного, только моего…
Глава VII
Визит к старушкам. - Грустное открытие.
В этом году ученье в гимназии не мученье, как нелюбезно принято отзываться о сем предмете, a одно сплошное удовольствие. Зубристики никакой, так как ее главнейшая достойная представительница - география со своими тысячью речонками, городами и городишками, губерниями и великими герцогствами уже в прошлом году безвозвратно сбыта с рук долой; вместо нее два новых предмета - гигиена и педагогика; первая - ни то, ни ce, но вторую я очень люблю; впрочем, не это главное, самое же интересное русская литература. С древними и полудревними периодами мы справились в прошлом году, теперь приступаем к милому Пушкину, с его дивной «Полтавой», «Борисом Годуновым» и тысячью прочих прелестей.
Как Дмитрий Николаевич ясно, интересно рассказывает! Какой y него язык гладенький, красивый, чуть не художественный? Пушкина он, видно, сам очень любит и увлекается, читая вслух какие-нибудь отрывки. Я жалею, что y меня только два уха и я. не могу еще сильней впитывать всего, что приходится слышать. Но ученицы наши удивляют меня: насколько они не в меру восторженно, До нелепости, относились ко всякому звуку, вылетавшему из уст Дмитрия Николаевича в прошлом году, настолько, конечно сравнительно, мало восторженны они в этом году. Я объясняю это тем, что их обожание к нему за лето повыветрилось y каждой завелся свой новенький божок, мысли их витают еще там, вокруг них, прежний же кумир повержен во прах, - временно или нет? Пока не знаю. Конечно, я подразумеваю не всех; некоторые его приверженицы остались верны ему; таких, как Вера, я вовсе не касаюсь, там нечто особенное, но меня поразила Штоф: вот кто, видимо, крепко, по-настоящему, любит Светлова, ее чувство не ослабело за лето, наоборот.
- Ты не поверишь, Муся, как я рада, что мы снова в гимназии, я просто соскучилась по ней, и потом мне так не хватало Дмитрия Николаевича… На душе сделалось тоскливо, я дождаться не могла возвращения в город и начала занятий. Представить себе даже не могу, что будет со мной по окончании гимназии, когда больше незачем будет приходить сюда.
Бедненький Полуштофик! Вот горе, которому никак не поможешь. A «Он» (с большой буквы) верно и не подозревает о том, как бьется для него это сердечко; если даже догадывается - что ему? Разве его это трогает, интересует? Ах, да, недавно я имела счастье удивить Его Олимпийское Высочество.
Приходит Светлов в класс.