— В семьдесят восьмом у них пошла первая волна освобождений. Он в ней оказался. А потом пошла волна реабилитаций, и Понедельник был реабилитирован, ему даже дали какие-то деньжата. За каждый тюремный год сколько-то дали. А он давно хотел увидеть своими глазами наш Байкал. Выправил документы и приехал.
— И куда он дальше поехал?
— На Ольхон. У него уже был билет на «Ракету» до порта Байкал. Оттуда на «Комсомольце» — в Хужир. Сказал, что есть легенда, будто ихний самый главный монголище Чингисхан похоронен на нашем острове… Не знаю, точно ли он на следующий день поехал, потому как мы с ним крепко пили за частную собственность, соответствующе. Хунвейбины разорили его дом. И он переживал за это и до сих пор. Хотя и смешно: у монгола дом, а?.. Но это его русская женка устроила, занавесочки, говорит, были, и цветы в горшках. Трельяж. Там же климат — ого, степь да степь кругом, соответствующе, голяк, ветер, пыль, мороз. А она цветы развела… Так что, Виктор Андреевич, зря ты хочешь повернуть развитие человечества вспять. Даже у монгола есть имущество. Ибо, — говорил Федор, поднимая перст, — ибо против природы не попрешь. Главного ее закона: иметь.
Прасоловы собираются и уходят. Мы с Андрейченко еще говорим о том о сем. После пятой чашки он уже больше чая не пьет. Наконец встает, благодарит и направляется к выходу, снимает с гвоздя свою кожаную кепку-капитанку. Люба благодарит его в свою очередь за предупреждение.
— А пусть бы и сгорел стог-то? Имущество как-никак? — с усмешкой спрашивает Андрейченко меня, приостанавливаясь и вертя капитанку в руках.
Люба машет рукой.
— Типун тебе на язык, Федя!
— Но, если рассуждать соответствующе, — продолжает Федор Андрейченко, — то любой пожар и хорош, да, Витя? Как это учили в школе?.. Мы назло буржуям мировой пожар раздуем. Можно ведь и не только назло буржуям, но и другим гражданам, соответствующе.
Я смотрю на него и ничего не отвечаю. Посмеиваясь и продолжая вертеть капитанку, Андрейченко выходит. Вскоре я вижу его идущим по улице широким шагом в капитанке на голове. Люба тоже глядит ему вослед, оборачивается ко мне.
— Волк мыслящий, — отвечаю на ее взгляд.
14
В иллюминатор била яркая синева неба, моря. Самолет шел над тайгой и морем по невидимой линии. Мишка сидел у иллюминатора. На нем был тренировочный костюм, как будто Мишка возвращался с соревнований по бегу на лыжах. А это и был забег? Долгий забег в сторону… неизвестного. Или заплыв. Или даже полет.
Вот высота под крылом и подтверждала последнее.
Мишка побывал очень далеко. Уж точно дальше Улан-Удэ.
Сейчас сопровождал его милиционер Никита Семенов, крепыш с глазами-пуговками и округлым подбородком, в обычной клетчатой рубашке, сером пиджаке и китайских джинсах. Посматривал на странного арестанта с повязкой на голове, вспоминал ненароком, как ловил по тайге эвенка, забирался в гольцы. И вот он здесь, в самолете. Только вчера Семенов летел в обратном направлении, чтобы получить, так сказать, на руки пациента из больницы изолятора, куда его сразу поместили после сложной операции по удалению части лобной кости, пули в нейрохирургическом отделении Республиканской больницы. Через некоторое время ему вставили титановую пластину. Рубец и прикрывала цветная повязка.
В здании аэропорта Семенов сковал себя и Мишку наручниками. Но в самолете наручники снял… Куда он здесь сбежит? Да и неудобно было перед иностранцами, в самолете летели трое из киносъемочной группы со своей аппаратурой, два бородатых молодых мужика, похожих на лесорубов, и одна немолодая крашеная блондинка в растянутом свитере. С ними был бурят, видимо переводчик.
Вообще улететь Семенов с заключенным должны были на другом самолете, Ил-14, но рейс отменили из-за неисправности самолета или по какой-то другой причине. Все кинулись на ближайший рейс Ан-2, «кукурузника» с промежуточной посадкой в заповеднике. Семенов сразу отправился в милицейский пункт, и милицейские ребята быстро выправили ему два билета.
Самолет еще садился в одном крупном поселке, в Усть-Баргузине. И после взлета Мишка всматривался в горизонт. Ведь Усть-Баргузин находится напротив Ольхона.
Мелькнуло солнце в иллюминаторе — и Мишка ощутил легкий удар над правой бровью. Это уже случалось, когда Мишка попадал под солнце. Как будто солнечная колотушка и ударяла в пластину под повязкой: дзынь-дзынь! Звук был мелодично-дребезжащий. И в первый раз Мишка подумал, что хирург вмонтировал ему колокольчик. А потом решил, что врачи натянули у него во лбу титановую шкуру, и голова его стала, как бубен. Хотя хирург, широколицый бурят в квадратных очках, объяснял ему, что пластина эта величиной со спичечный коробок, не больше, и очень прочная, космическая.
Но под солнечной колотушкой голова звенела и гудела, как рыбацкий короб со снастями для зимней ловли, когда его задевают пешней или сверлом бура.