Деятели петровской церкви, вроде Феофана и Феодосия, должны гореть в аду за те преступления, которые они совершили в отношении значительной части русского народа — старообрядцев. Заметим, что за покорность церкви светская власть платила ей сторицей: без государственной силы и могущества официальная церковь никогда бы не справилась со старообрядчеством — истинно народной верой. А именно старообрядцы признавались церковью заклятыми врагами, недостойными пощады. Горделивое утверждение некоторых отечественных историков о том, что в России XVII–XVIII веков не было ужасов западноевропейской инквизиции, требует значительных оговорок. Действительно, церковных судов, подобных католической инквизиции, в России не было. Но их роль исправно исполняли органы политического сыска, как и все государство, взявшее на себя функции защиты православной веры в ее единственной официальной версии. Процесс, который целое столетие велся церковью над старообрядцами, был полностью скопирован со светского политического процесса и был так же пристрастен, жесток и несправедлив. Нераскаявшихся раскольников пытали, сжигали, подвергали позорным казням и ссылкам. В России не было такого количества костров для еретиков, как в Западной Европе, но их заменяли гари, к которым официальная церковь и власти своими грубыми, бесчеловечными методами понуждали старообрядцев. Законодательство о раскольниках имело неуклонную тенденцию к ужесточению, что видно по принятым законам конца XVII — первой половины XVIII века. Петровское время прошло под знаком — без преувеличения — тотального преследования старообрядцев. На них, как на диких зверей, устраивались в лесах многолюдные облавы. Своей бескомпромиссностью, жестокостью в борьбе с "расколом" официальная церковь способствовала, в сущности, подлинному расколу России на "добропорядочных" подданных и париев, изгоев, оказавшихся за гранью человеческого и гражданского сообщества. Вместе с тем наступление на раскольников как врагов веры и государства вело к усилению старообрядческого фанатизма, проникнутого ожиданиями конца света, и росту тайных симпатий к ним в народной среде, к двоемыслию и ханжеству.
Прощение мог получить только тот раскольник, который отрекался от своей веры и приносил унизительное покаяние. Да и потом за ним устанавливался тщательный надзор со стороны церкви. Нераскаявшихся старообрядцев подвергали разнообразным ограничениям, их принуждали нести двойные повинности и платить двойные налоги, им запрещали заниматься торговлей и другими видами деятельности, состоять в мирских должностях, свидетельствовать в суде, их нельзя было приводить к присяге, им не давали издавать, переписывать, хранить книги, учить детей грамоте, запрещали читать и писать. Особые знаки на одежде выделяли их из толпы. В сущности, это был настоящий геноцид по религиозному принципу, вроде того, что устраивал испанский король Филипп II в отношении морисков в середине XVI века.
Такое положение стало возможным исключительно благодаря позиции Петра, давшего полную свободу фанатикам и карьеристам в рясе расправляться со своими идейными противниками. За поддержку его синодальных начинаний царь предоставил церковным деятелям свободу расправы с конкурентами, и они с необыкновенным рвением взялись за роль инквизиторов. Синодальные члены постоянно выступали экспертами Тайной канцелярии. Оттуда они забирали к себе, в монастырскую тюрьму, раскаявшегося под воздействием пыток раскольника и в тонкой беседе с ним выясняли, подлинно ли он раскаялся или только сделал вид, что готов подчиниться официальной церкви, а после этого писали "отчет" начальнику Тайной полиции. Истинно, спустя три века так же стыдно читать эти отчеты, как "отчеты" советских священников в КГБ.