В высшей степени примечателен для нового видения устройства общества как тотально контролируемого петровский указ "о запрете страдания". В 1721 году в Тайной канцелярии рассматривалось дело Варлаама Левина, который на пензенском базаре публично осуждал власть. При этом выяснилось, что он, делая это публично, сознательно хотел "волею своею пострадать и умереть". Этот случай был замечен Петром, и вскоре появился удивительнейший в русской истории указ, в котором его желание резко осуждалось, да еще с элементами наставления "простым душам": "Не всякое страдание, но только страдание законно бываемое, то есть за известную истину, за догматы вечныя правды, за непременный закон Божий, полезно и богоугодно есть". В России же — православной стране — места для законного страдания нет, так как "таковаго правды ради гонения никогда в Российском, яко православном государстве, опасатися не подобает, понеже то и быти не может". Чем не аргументация советского чекиста в "профилактической беседе" с начинающим диссидентом! Иначе говоря, нет в России причин идти на костер идеи ради. Но, как известно, страдальцев в России любят. Только дай нашему человеку "претерпеть за правду" — жизнь его освещается смыслом и обоготворяется народом. А такого бесконтрольного страдания, по мысли власти, допускать ни в коем случае нельзя. Левина казнили с особой жестокостью — после долгих пыток он был колесован, а голову его в банке со спиртом отправили в Пензу, как считала власть, в пример другим.
Был еще один важный момент, который при изучении церковной реформы Петра ускользает от исследователей. Это нескрываемый страх перед силой, которая выше светской власти с ее полицией и армией. Дело в том, что церковь — организация духа, врата неземного и горнего царства — символизировала собой независимость от государства — царства земного и тленного. Конечно, со времен иосифлян церковь пропиталась земным духом, а уж ее византийская сервильность у Русской православной церкви от рождения (здесь я с Вами согласен). И все же! При определенных условиях церковь могла бы оказать сопротивление светской власти в ее не знающих пределов преобразованиях. Петр отлично это понимал, слыша тихий ропот церковников. Указ о запрете приводить певчих в Новодевичий монастырь явно свидетельствует о его опасениях на сей счет. Опора на киевских монахов — из тех же соображений: чуждые в русской среде, они были послушны царю. Задумав ликвидацию патриаршества и введение Синода, Петр в знаменитом "Духовном регламенте" (заметьте, что его написал Феофан, а Петр отредактировал) простодушно и откровенно признавался, что, вводя коллегиальное правление в церкви, он рассчитывает, что при коллегиальности церковь не будет оппонировать самодержавию: "…от соборного правления не опасатися отечеству мятежей и смущения, яковые происходят от единаго собственнаго правителя духовного ‹…› ибо простой народ не ведает, как разнствует власть духовная от Самодержавной; но великою Высочайшаго Пастыря (то есть патриарха. —
Конечно, здесь слышны отзвуки той распри, которая разгорелась за полстолетие до этого между царем Алексеем Михайловичем и патриархом Никоном, гордо называвшим себя "величеством", "государем" и писавшим, как самодержец, указы. Но зачем нужно было вспоминать эту историю в 1721 году? Думаю, это вызвано опасением, что патриаршая церковь с ее освященной традицией мощью и широкой поддержкой "простых сердец" в какой-то момент могла бы стать единственной силой, имеющей моральное право оказывать сопротивление немыслимым, издевательским для русского человека преобразованиям Петра. Хорошо известно, что в 1611 году не покорившийся полякам-оккупантам и коллаборантам из Семибоярщины патриарх Гермоген поднял страну в борьбе за независимость, будучи запертым в зловонном холодном подвале, где впоследствии умер от голода. И как?! С помощью узеньких, свернутых в трубочку "грамоток", которые верные люди развозили по всем городам оккупированной врагами России. Эти грамотки в конечном счете привели к победе ополчения Минина и Пожарского над поляками.