Придавая столь важное значение просветительской деятельности церкви, Петр сам контролировал содержание речей и проповедей, которые звучали с амвона. Вообще, он был убежденным сторонником "говорящего" закона, доступно объясняющего каждому, в чем польза и необходимость его введения и пунктуального следования ему. Так же он относился и к духовному слову с амвона, поэтому был убежден в величайших возможностях живого слова и особо ценил проповедь (как позже Ленин — кино), восторгаясь златоустцами в рясах. В резких выражениях Петр осуждал бездумное следование церковному ритуалу, формальное служение Богу, вызывающее у людей только скуку и равнодушие.
Не случайно он особо благоволил тем, кто был образован, мог хорошо писать и говорить, точнее владел искусством элоквенции и произносил яркие, доходчивые проповеди. Недаром двое из первейших иерархов Русской православной церкви выдвинулись благодаря своим блистательным проповедям. Один из них — Стефан Яворский, скромный настоятель одного из киевских монастырей, — произнес такую проникновенную надгробную проповедь над телом генерала Шеина, что был доставлен в Москву, чтобы потом, после смерти патриарха Адриана, стать местоблюстителем патриаршего престола, а затем и президентом Священного Синода. Второй — Феофан Прокопович — произнес в Киеве речь в честь Полтавской победы, которая тронула царя своей образностью и красотой. Впоследствии Феофан фактически стал теоретиком самодержавия Петра. Не уступали им Феодосий Яновский, Феофилакт Лопатинский и другие талантливые церковнослужители. Все они составили весьма влиятельный круг высшей церковной элиты. Это не случайно. Все они вышли из Киево-Могилянской академии — лучшего, а точнее наилучшего православного учебного заведения, дававшего своим ученикам (в основном украинцам, белорусам и полякам) великолепное образование, которое они расширяли также за счет длительных командировок в Европу и особенно в Рим. Сила сторонников "латинской учености", "латинщиков" (так их называли туземные иерархи) зиждилась на прекрасном знании богословской и философской науки, проповедническом и писательском даровании, но более всего — на полной и безусловной поддержке царя, ценившего их ученость, ораторский талант и… годность в том смысле, как сказано выше. Они, как Феодосий и Феофан, пришлись ко двору тем, что поддержали Петра в стремлении полностью подчинить церковное управление светской власти.
Были среди "латинщиков" и другие — истинно праведные люди. Дело в том, что одной из важнейших задач Русской православной церкви Петр считал христианизацию огромных масс язычников Поволжья, Урала и Сибири. Царь знал, как зачастую без души, небрежно и формально собирают язычников, скопом крестят, дают им по полтине (собственно, ради этого они и съезжались на призыв пастыря) и отпускают — есть о чем написать победное доношение в Синод: новое достижение креста Господня — тысячи новообращенных христиан пополнили ойкумену. Петр понимал, что на эту необыкновенно тяжелую, но истинно христианскую работу никак не поднять инертное отечественное духовенство. Проблемой было даже найти пастыря, который бы согласился поехать, так сказать, на передний край миссионерства — в Тобольск. Под разными предлогами кандидаты увиливали от этой кафедры, считая ее местом ссылки. А вот поляк по происхождению, выпускник Киево-Могилянской академии Филофей Лещинский согласился сразу, поехал в Тобольск и стал одним из выдающихся миссионеров. Он пользовался полным доверием Петра за свой неутомимый миссионерский подвиг. Как писали современники, Филофей неустанно ездил по многим глухим и очень опасным местам Западной Сибири, неся слово Божие "закоренелым язычникам", встречавшим его совсем не дружелюбно. Однажды язычники два дня не позволяли ему сойти на берег с лодки, а он проповедовал им и читал молитвы. Когда он поднял над головой крест, пущенная с берега стрела пронзила его руку — чем не символ истинного христианского миссионерства!