— Невозможно, — постановил он. — Даже если она каким-нибудь чудом выживет, она останется полным инвалидом.
— Пускай! Лишь бы была жива.
— Вам хочется иметь собаку-калеку? Хромую и изуродованную? — пояснил он.
— Мне хочется, чтобы она жила.
— Я подыщу вам другую собаку, — пообещал он. — Если хотите, такую же. Очень на нее похожую. Такую же рыжую и лохматую. С такими же ушами.
— Мне не нужна другая собака! Мне нужна эта. Вы не понимаете? Вы обязаны спасти ее! Спасите ее…
— Невозможно. Поверьте, я не враг собакам. Я сам заинтересован в их излечении. Но тут уже нечего лечить. Нужно сделать ей укол — усыпить и прекратить тем самым ее мучения.
— Но ведь она еще жива!
— Именно поэтому.
Каким-то последним отчаянным усилием Лапа вдруг приподняла голову, поискала меня взглядом, нашла, успокоилась — и затихла. Решила, что если я рядом, то, значит, все в порядке. Все хорошо. Карие собачьи глаза закатились. Укол не потребовался.
Когда я вернулась домой, Мартин разговаривал по телефону — кажется, с Юнсонами. Все три наших сына дружно играли в детской. Из распахнутой двери неслись их веселые вопли.
Я сбросила с себя одежду, перепачканную в собачьей крови, и легла в постель. Меня заметно знобило. Нельзя было идти на эту встречу в ресторане «Ретро». Если бы не пошла, ничего бы не случилось… Ничего бы не случилось…
Не сразу, но на следующий день Эрик заметил наконец Лапино отсутствие и спросил:
— А где Лапа?
Я решила, что обязана сказать правду. Не всю, разумеется, но некоторую ее долю.
— Лапа попала под машину.
— И умерла? — уточнил Хед.
— И умерла, — подтвердила я.
— Насовсем-насовсем умерла? — как-то задорно, будто приглашая братьев повеселиться, повторил Фред.
И все трое рассмеялись.
Я почувствовала, что пол покачнулся и уходит у меня из-под ног. Ухватилась за трехэтажную кровать, постояла немного и потихоньку двинулась к двери. Они вернулись к игре. «Нет, это не мои дети, — подумала я. — Это какие-то подкидыши. А может, они не понимают, что такое смерть? Думают, что это как в кино? Как в мультфильме, где все всех бьют, стреляют, каждую минуту падают в пропасти, подрываются на бомбах, а потом вскакивают на ноги, бодро встряхиваются и как ни в чем не бывало продолжают неотступную погоню по бесконечной трассе режиссерского вдохновения…»
Мартин, услышав о печальном происшествии, принялся искренне сокрушаться. Как же так? Ведь это было добрейшее существо, сущий ангел в собачьей шкуре! Это неслыханное безобразие! Если я запомнила номер машины, то следует обратиться в полицию. Разумеется, никто не станет судить этих мерзавцев за убийство собаки, но тут — если только я не ошиблась, если все действительно соответствует моему рассказу — налицо грубейшее нарушение правил уличного движения и покушение на частную собственность: собака является частной собственностью ее владельцев.
Я пренебрегла его советом и не стала обращаться в полицию.
Дня через два, а может, три позвонил Денис:
— Привет, мать! Как поживаете? Лапа жива?
— Нет, не жива, — произнесла я после несколько затянувшегося молчания. — Нету больше Лапы…
Зарыдал — как-то нарочито громко, обвиняюще, — а потом вообще бросил трубку.
«Ну, извините, — подумала я, а может, даже произнесла вслух. — Недокараулили. Недосмотрели. Прошляпили Лапу — пока вы там изволите набираться ценных впечатлений…»
Он этого не слышал.
Пришел ответ из Красного Креста. С приложением какой-то российской выписки — от руки — из какого-то протокола с синим расплывчатым официальным штампом: «На ваш запрос сообщаем, что Тихвина Любовь Алексеевна, жительница г. Ленинграда, 9 января сего года…»
«Девятого января 1905 года, — тотчас пробудились сведения, почерпнутые из учебника истории, — Кровавое воскресенье, расстрел мирной рабочей демонстрации…», а вслед за этим запись в мамином дневнике: «9 января 1942 г. Ходят упорные слухи, что в Мурманске стоят эшелоны с продуктами для Ленинграда». Сколько рабочих погибло при расстреле мирной демонстрации? Свыше тысячи? Свыше тысячи плюс полтора миллиона так и не дождавшихся эшелонов с продуктами. Проклятый город!
«9 января сего года, — вернулась я к тексту, уже зная продолжение, но еще надеясь, что оно каким-то чудесным образом переменится, — находясь в гостях у своей сестры Боровицкой Валерии Алексеевны, в деревне Узовка Архангельской области, угорела насмерть в бане вместе с двумя другими женщинами, о чем в Книге записей гражданского состояния…»
Все это выглядело полным бредом и дурацким розыгрышем и в то же время вполне могло быть правдой. Заурядное будничное происшествие. Чему тут удивляться? — так тому и следует быть: трем женщинам угореть вдруг насмерть в деревенской бане.