– Куски металла. Я чувствую себя виноватым, Эмиль. Я очень хотел поскорее попасть к доктору Грунеру и поэтому попросил Айзена вмешаться.
– Ну, может, у того парня крепкий череп? Думаю, вы вряд ли когда-нибудь видели, как бьют, когда хотят убить. Не прилечь ли вам минут десять на заднем сиденье? Я остановлюсь.
– Я выгляжу больным? Нет, Эмиль. Я просто посижу с закрытыми глазами.
Заммлер действительно до дурноты злился на Айзена. Не на негра. Тот, конечно, страдал манией величия, и все-таки в нем ощущался определенный… определенный аристократизм. Эта одежда, эти очки, эти великолепные цвета, эти варварские и в то же время королевские повадки. Если в нем и сидел какой-то бес, то это был бес, не лишенный некоторого благородства. Сейчас Заммлер очень сочувствовал этому человеку и на многое бы пошел, чтобы отвести от него зверские удары. Какая красная, какая густая кровь вытекла из разбитой головы… А Айзен со своими уродливыми острыми железяками? Он считается жертвой войны, что, однако, не мешает ему быть сумасшедшим. Таких, как он, нужно держать в психушке. У него мания убийства. Если бы только они с Шулой были чуть менее чокнутыми! Хотя бы чуточку. Тогда могли бы жить себе по-прежнему в Хайфе, как две кукушки в беленой средиземноморской клетке, поигрывая в карты. Они частенько играли друг с другом, когда не развлекали соседей своими скандалами и потасовками… Но дело в том, что они и так считаются нормальными. И имеют к тому же свободу передвижения. У них есть паспорта, им продают билеты. Вот Айзен и прилетел сюда со своими творениями. Бедолага, не то смеющийся, не то лающий.
Все они, вообще-то говоря, весельчаки: Уоллес, Феффер, Айзен, Брух и Анджела тоже. Все не прочь посмеяться. Возлюбленные братья! Будем же людьми! Пойдем все вместе на эту огромную благотворительную ярмарку и станем разыгрывать друг перед другом уморительные фокусы. Развлечем наших родных и близких. Поиски сокровищ, воздушный цирк, комические кражи, изготовление медальонов, ношение париков, сари и бород – ведь все это благотворительность, чистая благотворительность, если принять во внимание существующее положение вещей, слепоту живущих. Наш мир страшен, его невозможно терпеть. Так давайте же веселить друг друга, пока мы не умерли!
– Я припаркуюсь здесь и пойду с вами, – сказал шофер. – Пускай штрафуют, если хотят.
– Доктор до сих пор не вернулся? – спросил Эмиль.
Очевидно, нет. Анджела сидела в палате одна.
– Ладно. Я буду рядом, если понадоблюсь.
– Кажется, я стала выкуривать по три пачки в день. У меня опять закончились сигареты, Эмиль. Даже на газете сосредоточиться не могу.
– «Бенсон и Хеджиз», верно?
Когда шофер ушел, она сказала:
– Понимаю, что некрасиво посылать пожилого человека за сигаретами.
Заммлер не ответил. Свою шляпу в стиле Огастеса Джона он держал в руках, не решаясь положить ее на свежезастеленную кровать.
– Эмиль из папиной банды. Они очень привязаны друг к другу.
– Что происходит?
– Я бы и сама хотела знать. Его увезли вниз на какие-то анализы, и вот прошло уже два часа. Думаю, доктор Косби понимает, что делает. И все-таки он мне не нравится. Не ведусь я на этот его южный шарм. Он держится как директор военного училища в каком-нибудь консервативном штате. Но я ему не мальчик. Муштра – это не для меня. Он такой сердитый, холодный, отталкивающий. Один из тех мужчин, которые не понимают, что, хоть с внешностью у них все в порядке, для женщин они все равно не привлекательны. Вы бы сели вот на этот стул, дядя. Вам будет удобнее. Я хочу с вами поговорить.