— Алексей Иванович, вся надежда на вас! Вашим словам и познаниям верить можно. Помогите мне разобраться, где находится река Сагыз — к востоку от Яика или к западу? - Он прервался, загадочно улыбнулся и продолжал: - Приключился тут у меня курьезный случай. Пожаловал ко мне один приятель, просидели мы с ним целый вечер, выпил он отменно. На мой вопрос о Сагызе ответил так: «Сагыз течет на востоке от Яика!..» На другое утро спозаранку кто-то давай колотить в мою дверь. Открываю — а это мой вчерашний приятель. И прямо с порога — каяться: «Иван Кириллович, вчера я, кажется, погрешил против истины. Пришел домой и все думаю: где же она, эта самая, гори она ярким пламенем, река? Вроде бы все-таки - на западе от Яика. Ведь почему я напутал-то? Беда или вина моя проистекает от тамошних казаков. Они, яицкие казаки, когда я был там у них, так мне обрадовались! А все почему? Потому что я христианская душа! Да и то сказать: так им опостылело лопотание басурманов в ушастых шапках, что они досыта наговорились с нами по-русски. А какая беседа без водки?.. Ведрами носили нам черную икру, горами клали ее перед каждым, а уж водки было, водки!.. Столько всего было, что я пожалел: почему бог так неразумно создал нас? Дал бы нам шесть желудков да шесть ртов, тогда бы мы могли управиться со всем этим изобилием!.. Очухался я от жуткого холода. Открываю я глаза - а вокруг вода, да еще с быстрым течением. А я — посредине реки, в одежде прямо, как был. Начал я тонуть, глубока и стремительна была та река! Уж не знаю, в брюхе какого сома очутился бы я и орал там благим матом, только когда нахлебался я воды, эти ироды, которые гоготали на берегу, вытащили меня на берег. Чего только не ляпнешь со стыда! Вот я и ляпнул: «Ох, и студеная вода в этом Яике! Аж ногу судорогой свело!..» Бормочу чепуху всякую, а сам выжимаю мокрую одежду, прикрываю срамное место верблюжьей попоной. А ироды те еще больше потешаются: «Что ты мелешь, Прохор! О каком Яике толкуешь? Это же Сагыз!»
Оказывается, я три дня на арбе дрых, словно на перинах в доме у тещи. Да еще у такой тещи, которая от радости, что я взял в жены ее засидевшуюся в девках дочь, не знала, как угодить мне. Словом, спал, лежал, что бревно, в тряской арбе. Спутники мои потеряли надежду, что я сам приду в себя, взяли меня за рученьки и ноженьки и бултых в полноводную реку... До сей поры не могу припомнить, когда- все это со мной приключилось — на пути к Хиве или на пути из Хивы...» Вот так-то, Алексей Иванович! — хохотнул Кириллов. — Вы, уверен, не перепутаете, где Яик, а где Сагыз! — от души рассмеялся он...
«Эх, нет сейчас у меня никаких новостей для Ивана Кирилловича,- пожалел Тевкелев. — После кончины царя Петра никуда я не выезжал, лишь однажды дня три сопровождал джунгарских послов. Вот досада, не догадался вызнать у них что-нибудь из географии. Ну ладно, будь что будет!» — решился он и отправился в Сенат.
Палата, в которой располагался Сенат, была полупустой. И тому была причина. В салонах Парижа и Лондона видавшие виды дипломаты развлекали дам рассказами и анекдотами из русской жизни: «Нет в мире человека, который не был бы осведомлен, что в России есть царица, есть Бирон и есть Сенат. Всем известно, зачем царице Анне Иоанновне империя потребна, зачем потребен Бирон, но ни одна душа не ведает, зачем ей Сенат!» В просторном помещении Сената почти никто не появлялся. На месте всегда исправно был лишь оберсекретарь Кириллов...
Тевкелев застал его задумчиво стоявшим перед развернутыми обшарпанными рулонами бумаги. В одной руке — линейка, в другой — перо. Кириллов не обернулся, пока Тевкелев не подошел к нему почти вплотную.
«Господи, а если бы сюда пожаловала сама царица-матушка, вот был бы конфуз! Как он только достиг своего обер-секретарства?» — промелькнуло в уме Тевкелева.
— Ну, путешественник, и куда же ныне готовитесь вы направить ваши стопы? — приветствовал его Кириллов.
— Что же вы имеете в виду?.. Я еще...— вырвалось у взволнованного Тевкелева.
— Да что это вы эдак всполошились?
— Не всполошился, Иван Кириллович, - обрадовался. Я к вам с известием...
— Тогда докладывайте!
— Меня вызывает Остерман! Теряюсь в догадках, ломаю голову — зачем я ему понадобился?
— Чего же ломать голову, тревожиться! Остерман, слава богу, не Ушаков. В наше время лишь бы начальник тайной канцелярии не вызывал!
Тевкелев огляделся в испуге но сторонам:
— Боже упаси, Иван Кириллович!
— Вот и я толкую о том же... Ну, а коли вызывают, надобно идти. У нас ведь в России как? Дважды вызывать да приглашать не принято. Если не принять, что дают в первый раз, потом можно горько раскаяться...