Не лишено интереса романтическое приключение И. К. Айвазовского с графиней Потоцкой, о котором сам художник однажды рассказывал следующее. «Осенью 1842 года я должен был ехать на выставку в Париж. Зайдя в Генуе в контору дилижансов, я встретил там очень красивую молодую даму, лицо которой показалось мне как будто знакомым. Всматриваясь, я вспомнил, что видел эту даму в Риме во время карнавала. Тут же в конторе дилижансов узнал я, что дама эта – австрийская полька, графиня Потоцкая. Она точно так же, как и я, ехала в Милан, и совершенно случайно нам пришлось ехать в одном отделении дилижанса. Третьим попутчиком был какой-то французский педагог. Дорогая графиня (очень любезная и умная собеседница) завела речь о политике и, как истая полька, не слишком-то сочувственно отзывалась о нас, русских, и тем резче была в своих суждениях, что не знала, к какой нации принадлежу я. Француз, как и следовало ожидать, держал ее сторону, и мне пришлось отстаивать родину от яростных нападок двух ее врагов, более говорливых, нежели последовательных и рассудительных в своих нападках на Россию. Приехали мы в Милан; француз исчез, а спутница моя весьма любезно спросила меня, в какой гостинице я намерен остановиться. Я сказал, и она заняла помещение в ней же этажом выше или ниже. На следующий день графиня через прислужника пригласила меня к себе на утренний кофе. После завтрака мы вместе отправились осматривать Миланский собор, в котором она своей красотой обратила внимание весьма многих бывших тут итальянцев и иностранных туристов. После осмотра собора графиня очень любезно пригласила меня отобедать с нею. От хлеба-соли грех отказываться, я принял приглашение. Имея, по-видимому, намерение записать меня в свои чичисбеи cavaliere-servente, ее сиятельство пригласила меня и на время после обеда сопутствовать ей на гулянье, в наемной коляске… И это можно, подумал я. Часа два-три промелькнули на гулянье незаметно; затем графиня распростилась со мной и в тот же вечер отправилась в Вену, а я дня через два в Париж, где нашел моего римского приятеля Векки, который имел удовольствие согласиться быть моим путеводителем в столице Европы. Гуляя с ним по какому-то бульвару, я встретил общего нашего знакомого, поляка Т-цкого, с которым довольно часто обедали вместе в Неаполе. Там Т-цкий был со мною очень ласков и разговорчив, здесь же, в Париже, не ответил на мой поклон.
– Что с ним сделалось? – спросил я Векки.
– Он сердит на вас, – смеясь, отвечал итальянец, – и намерен сделать вам вызов на дуэль.
– За что, про что?
– Бог весть, от кого он узнал, что вы увезли из Генуи в Париж ту самую женщину, за которой он уже несколько лет ухаживает, за которой нарочно ездил в Италию. Да, он серьезно думает о дуэли».
С трудом Айвазовскому удалось уладить эту историю и избежать дуэли с горячим Т-цким, который уже решил послать художнику вызов. Он помирился с Т-цким только тогда, когда переехал в ту же гостиницу, где остановился его пылкий соперник, и разговорился с ним об этом, после чего они стали еще большими приятелями.
Глава XI
Кровавая страница русской истории в эпоху Крымской войны 1853–1854 гг. вдохновила Айвазовского для исторгнутых из глубины сердца мрачных и кровавых сюжетов, перенесенных на полотно близким свидетелем этой эпопеи. Для этих картин он ездил почти к самым местам битвы из Харькова, где жил его брат, и таким образом написал одни из своих реальных и правдивых морских картин «Бомбардирование Севастополя» и «Синопский бой». В это памятное для России время художник имел честь встречать у себя проезжавших через Харьков из Севастополя в Петербург великих князей Николая и Михаила Николаевичей; они милостиво приняли от Айвазовского для представления государю императору несколько акварельных рисунков Айвазовского с изображением различных эпизодов войны. Вскоре на обратном пути из Петербурга к месту военных действий их высочества передали художнику благодарность их августейшего родителя и слова его: «Что бы ни написал Айвазовский – будет куплено мною».